Цитаты из книги Gofrowe serce

Если уж Лена берется за дело, все у нее в руках горит.

Весь вечер она сидела и смотрела сердито — рот был как черта. Он округлялся только, когда дед ставил пальцы ей на щеки и нажимал, чтобы всунуть ей в рот конфету.

"У бабы-тети так прекрасно слеплено лицо, что она беспрерывно улыбается. Когда она приезжает к нам в гости, все начинают дурачиться и веселиться. Мы играем в «Людо», сосем карамельки от кашля и слушаем истории, которыми они с дедом сыплют наперебой. И еще она печет вафли. Часто говорят о чем-нибудь, что лучше этого нет ничего на свете, — так вот, лучше вафель бабы-тети на самом деле ничего в мире нет, серьезно" (с.)

— Я думаю, — пробурчала Лена, — что это позор. — Что позор? — Что мы стоим на такой верхотуре, на самой макушке Холмов, куда мы никогда еще не забирались, и у нас с собой санки и курица, и сегодня такой наст, какого вообще не бывает. Но мы не можем скатиться с горки!

— Трилле, — наконец сказала мама. — Ленина мама в панике. Ее везде ищут. В том числе полиция. Ты правда не знаешь, где она? — Нет!!! — заорал я и стукнул кулаками по столу. Я был так зол, что готов был разнести весь дом. Пусть только сунутся! Я никому не позволю снова увезти Лену в город! Вся полиция в полном составе может явиться в Щепки-Матильды, но Лена никуда отсюда не уедет!

— Что за шум?! — закричал он так, что наверняка было слышно в Колумбии.

Лена сидела на кухне и не ела свой ужин. Я подошел к ней вплотную. Я собирался орать и топать ногами, как она сама всегда делает. Я собирался крикнуть так, чтобы эхо разнесло полупустую кухню, что так не поступают, нельзя уезжать, не сказав об этом! Я даже открыл рот, но не смог. Лена тоже была сама на себя не похожа. — Ты уезжаешь? — шепнул я.

— Везет тебе, ты в школу не ходишь, — буркнула Лена деду, когда мы подошли к дому со стороны балкона. Дед снял деревянные башмаки и открыл свою дверь. Ему просто свински повезло, что он не школьник, подтвердил он. И был во всем заодно с Леной.

Потом она открыла глаза и посмотрела на деда, но не узнала его. И снова застонала. — Ну вот, умничка, — сказал дед. — Сейчас к доктору поедем. А ты, дружище Трилле, можешь уже перестать плакать. Ничего ужасного не произошло. Лена приподнялась на локтях. — Ничего ужасного? Нет уж, Трилле, давай плачь! Кто так врезается? Дурак ты, не так надо было меня крушить! Еще никогда я так не радовался, слушая, как мне говорят гадости. Лена не погибла, она только разбилась немного.

— Тогда придется тебе купить его самому, Трилле-бом, — сказала мама. Взрослые легко говорят такие вещи, совершенно не думая, где их бедный родственник возьмет деньги.

Я никогда раньше не задумывался, для чего нужны папы... Сходу и не сообразишь, на что он мне.

В горах нельзя кукситься.

“Мне хотелось подарить деду все-все, что только есть в мире самого прекрасного.”

“Когда я ложился спать, мои улыбательные мускулы болели от напряжения. Они перетрудились и устали.”

Была злая как недозрелый хрен.

Лена стояла прямая, как ржаной крекер, с мышиными хвостиками косичек, и была в такой ярости, что я боялся дышать.

«Чтобы люди так хохотали, как мы в тот вечер!»

Дед взял фонарик, лежавший на скамейке в кухне, и на цыпочках вошел к маме. – Руки вверх! – закричал он и навел на маму вместо пистолета фонарик. – Кофе или жизнь, фру Кари! – И плюшек! – крикнула Лена для порядка. Лена, дед и я – мы умеем добыть кофе с плюшками почти всегда, когда захотим. Потому что у мамы нет сил говорить нам «нет».

Никогда ещё я не бывал замешан в такие тайны. И никогда ещё я не испытывал такого счастья.