Превентивный беспорядок

Пока юный журналист только начинает практиковать своё ремесло, эта борьба с пустотой и никчёмным ещё не видна. Журналист считает себя кем-то вроде арбитра злободневных событий или по меньшей мере тем, кто призван их толковать, расшифровывать, переводить на человеческий язык. У журналиста есть свой особый стетоскоп под названием микрофон. Им он прослушивает, прощупывает гул событий, всю сложную структуру мира. Журналист так же необходим для общества, как врач. С той лишь разницей, что журналист ставит диагноз при социальных болезнях. Чтобы массы людей, больных злобой дня, могли понять, что с ними происходит, нужен посредник, профессионал быстрого комментария, проводник. Как горд журналист, когда его призывают взять на себя эту благородную миссию! И он верит в неё достаточно долго, пять лет, десять, может быть, даже двадцать... Только через двадцать лет до него начинает доходить, что журналисты — отнюдь не расшифровщики мира, а просто разносчики пустозвонства. Они собирают пустозвонство из одних открытых ртов, чтобы перелить его в другие открытые рты. Разносят пустозвонство и умножают его...

— Я отравлен, — продолжает признания господин Кранзак. — Это ремесло меня отравило. И никто даже не подумает дать нам по работе надбавку за вредность. Ведь нет ничего токсичнее информации... Одни сплошные кошмары... А мы — как половые тряпки, тряпки для событий, тряпки для планеты... Сорок лет я только и делаю, что копаюсь в отбросах мира. Вот истинная природа нашего ремесла. Когда ты молодой, говоришь себе, что во всём есть смысл. Что информация может улучшить жизнь людей. А потом время идёт... а мир не становится лучше... А ты в конце концов травишься той материей, которой каждый день манипулируешь...

Я начал делать такие вещи, каких не делал тридцать лет назад, когда приступал к этому ремеслу. Впрочем, какой я теперь журналист. Я могильщик. Когда я усаживаюсь перед микрофоном, чтобы начать выпуск новостей, я тут же чувствую, что меня ожидает неприязнь слушателя, если я не предоставлю ему достаточно смертей, достаточной всяких мерзопакостей, достаточно остроты... <...> Если в моих новостях не больше трёх-четырёх трупов, меня не принимают всерьёз, я прямо-таки чувствую укор слушателя, как будто плохо делаю своё ремесло. Чтобы выпуск новостей был интересным, мне надо по меньшей мере десять трупов.

Так вот, знаете, что позволяли себе дикторы в 1920 году, когда радио ещё только начиналось, но уже стало крайне популярным? Они позволяли себе сказать: «Сегодня новостей нет». Это не шутка, в дни без новостей радиостанции считали приличным не сообщать их в обязательном порядке. Диктор просто говорил: «Здравствуйте, вы слушаете Би-би-си, с вами Джон такой-то, и сегодня утром я составлю вам компанию. Новостей сегодня нет, так что предлагаем вам другую программу, давайте послушаем радиофонический спектакль, а затем джазовую группу...» Представляете? У истоков радио, выходит, была самая настоящая честность.

Выпадают дни, когда свежачки так и сыплются. Жорж счастлив, когда может выбирать из двух-трёх или четырёх ужасающих событий при подборе новостей для выпуска. Я представляю, как в день теракта 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке он говорит: «Вот это свежачок!» Когда за первое место соревнуется несколько свежачков, в редакции разгораются дискуссии. Два-три или четыре свежачка сравниваются между собой на предмет чернухи... одному из них полагается лавровый венец дня, но которому? самому чернушному, разумеется. А как оценивать чернуху по человеческим меркам? Что весомее с точки зрения человеческой или исторической чернухи — теракт с семью жертвами в Ираке или неудавшийся теракт в центре Парижа?

Когда я присутствую на таких редколлегиях, мне кажется, что это сон или какое-то книжное действо. Это как если бы поутру мне пришлось выбирать на выход одну из нескольких грязных рубашек с крепким запахом пота. И каждое утро я должен подвергаться одному и тому же ритуалу — выбирать и надевать рубаху самую грязную, самую вонючую и по возможности запятнанную кровью.