«С незапамятных времен нами движет тяга рассказывать друг другу истории. Древнейшая из известных — наскальный рисунок во французской пещере Ласко, ему около 17 000 лет. На нем изображен мужчина, лежащий на спине перед бизоном. У бизона выпадают внутренности — судя по всему, в него попало копье. Или же он пострадал при встрече с волосатым носорогом, изображенным рядом. Мы не знаем точно, что же там произошло — определенно нечто необычное, — но людям было важно поделиться информацией об этом событии», продолжает Томас Саддендорф.

По его мнению, подобные события оказали огромное влияние на способность людей говорить о будущем. Рассказывая истории, мы совершенствовали способность предугадывать и визуализировать события будущего.

«В большинстве историй — неважно, романы это или народные сказки, — речь идет о том, как люди решают сложные проблемы. Во всех есть своего рода мораль: если мы поступим так же, как главный герой, случится следующее. Так увеличивается наш собственный запас решений будущих проблем. Мы обладаем врожденной способностью учиться друг у друга, а значит, не нужно вновь и вновь изобретать колесо. А главное, мы обмениваемся мечтами о будущем».

Психолог и писатель Педер Кьёс считает, что рассказы сильно влияют на нашу жизнедеятельность, а также на то, как мы представим себе альтернативный сценарий жизни. Если собственная жизнь становится для нас ловушкой, именно в библиотеке отыщутся чужие мысли, чувства и поступки — для нашего мира они станут возможностями из параллельной вселенной. А еще можно включить телевизор, пойти в кино, почитать новости.

Лечение травм – прежде всего уменьшение яркости воспоминаний и поиск выхода из порочного круга избегания. При ПТСР пациент поддерживает высокий уровень готовности к новым опасностям, становится пугливым, мучается бессонницей. По результатам некоторых исследований у пациентов с ПТСР в целом ухудшается память. Это, наверно, неудивительно, ведь место в памяти занимают травматические воспоминания. Страх перед ними превращается в своего рода фобию. Она выстраивает для нас линию поведения и управляет поступками. Иногда с фобиями очень тяжело справиться просто потому, что избегание причины страха приносит огромное облегчение, оно срабатывает как вознаграждение. Если есть выбор – например, остаться дома, в безопасности, или выйти на улицу, вспомнить нечто ужасное, пережитое в прошлом, и испытать сильное чувство страха, – легче выбрать первое.

Ряд исследований выявил, что у людей с посттравматическим стрессовым расстройством гиппокамп меньше, если сравнивать со средними показателями. Разумеется, все задавали себе этот вопрос: опасны ли психологические травмы для самого мозга? Как реакция на стресс, когда человек чего-то очень сильно боится, резко увеличивается уровень гормона кортизола – в больших дозах он вреден для мозга, особенно для гиппокампа, столь же хрупкого, как настоящий морской конек, в честь которого он получил название.
Группа ученых под руководством Гилбертсона провела уникальное исследование на близнецах – возможно, оно дает альтернативное объяснение. В каждой паре, участвовавшей в эксперименте, один из близнецов перенес психологическую травму. Так появилась возможность сравнить размеры гиппокампов (а у однояйцевых близнецов они очень похожи) у двух групп: людей без травмы и тех, кому повезло меньше.
Поразительно, но Гилбертсон и его коллеги выявили, что гиппокамп был одинаковым у близнецов с травмой и без.
«Вполне возможно, что фактором риска является размер гиппокампа – то, каким он был до травмы», – говорит Инес Бликс. Загадкой остается тот факт, что у людей с более мелким гиппокампом воспоминания оказываются настолько яркими, что выводят человека из строя. Не должно ли быть наоборот – более крупному гиппокампу легче вызвать в памяти тяжелые воспоминания?

«Лучше всего мы помним период от раннего этапа подросткового возраста и до 30 лет», — рассказывает она.

Далеко не все события оставляют в нашей памяти одинаковое количество информации. У каждого из нас есть пик воспоминаний (ученые называют его reminiscence bump), приходящийся на так называемый период становления личности. На этом этапе мы получаем столько поражающей воображение новой информации, что впечатления сохраняются на всю жизнь. Люди среднего возраста, когда их просили поделиться своими самыми важными воспоминаниями, как правило, называли события, относящееся к этому периоду. Что удивительно, по вопросам данной сферы психологии ученые почти не спорят.

Самые крепкие сети мы сплетаем сами, когда запоминаем то, что действительно хорошо понимаем или что имеет для нас особое значение. Если мы проявляем жгучий интерес к какой-то теме, например к дайвингу, нам проще запоминать новую информацию, связанную именно с ней, а не с тем, о чем нам мало что известно. Все дело в том, что у нас уже есть обширная нейронная сеть воспоминаний для размещения знаний, а кроме того — дополнительная мотивация. У нас как бы появляется дополнительная нейронная сеть благодаря нашей собственной вовлеченности — память вообще эгоистична. Воспоминания цепляются за то, что касается нас самих, что мы чувствуем, чего хотим. Жаль, но то, что нам необходимо запомнить, просто ужасно неинтересно!

В сфере изучения травмы есть две точки зрения, касающиеся памяти о травме и того, как воспоминание о ней меняет нас самих. Это и есть война памяти. Одни ученые предполагают, что травматичные для нас события мы помним не так, как рядовые, и что травмы приводят к фрагментации воспоминаний, вытеснению значительных объемов информации и диссоциативным расстройствам личности. Другие, в том числе и я, считают, что травмирующие переживания наряду с любыми эмоциональными событиями мы чаще всего помним очень хорошо. При травме память в целом ведет себя как обычно, но “регулятор выкручивается на максимум”, работает на показателе 10 баллов

Ученые годами наблюдали за людьми без эпизодических воспоминаний, но все они были жертвами травм и повреждений, ухудшивших их качество жизни. В своей работе Тульвинг предсказал, что существуют люди, подобные Сьюзан, – да, он предположил, что в мире немало людей без эпизодических воспоминаний, людей, на которых не обращают внимание просто потому, что без эпизодической памяти вполне реально жить полноценной жизнью, быть личностью, иметь работу и семью. Психолог, профессор Брайан Левайн, изучавший Сьюзан и других людей с подобным заболеванием, подтвердил, что оно встречается гораздо чаще, чем было принято считать.

Каждое наше воспоминание балансирует между правдой и вымыслом. У большинства воспоминаний основное содержание базируется на достоверных событиях, однако, обращаясь к ним, мы каждый раз их реконструируем. Во время реконструкции мы заполняем пробелы наиболее вероятными фактами. Деталями нам служит «склад с реквизитом», и это процесс бессознательный, мы о таких вещах даже не задумываемся. Мозг работает эффективнее, ведь у нас отпадает необходимость хранить пережитые события в оригинале на кинопленках. Мы храним отдельно информацию о людях, вещах, ощущениях, поступках — в единой сети воспоминаний их крепко фиксирует гиппокамп. Таким образом высвобождается место, а у наших мыслей расширяются границы свободы. Мы вовсе не рабы собственных воспоминаний и все время активно ими пользуемся. Но у гибкости есть цена: простота подмены информации.

В основе большинства методик лежит ясное понимание материала. У нас не получится придумать мнемонические правила и нарисовать ментальную карту, не погрузившись в материал и не освоив его на хорошем уровне. Если копнуть глубже, методики облегчают процесс обучения, а также мотивируют. Обычная зубрежка не потребуется, если достичь того же результата позволяет более щадящий метод. Этот факт игнорировать не стоит: чтобы что-то выучить, как правило, необходимо приложить усилия. Неважно, что мы учим: элементы периодической системы, анатомические термины, названия растений на латыни, математические формулы, грамматические правила. Прежде чем они укоренятся в сознании, их необходимо вбить или просто впустить внутрь.

«“Жизненный сценарий” (англ. life script) — такой термин принят среди исследователей памяти, — говорит Дорте Бернтсен. — Это своего рода сценарий развития нашей жизни, структурирующий впечатления».

Спросите детей, кем они хотят стать, когда вырастут, — вот что вы услышите в ответ: полицейским, пожарным или врачом, а может быть, писателем, или психологом, или парашютистом. Другими словами, по их представлениям, в жизни взрослого есть работа и, вероятно, брак и дети. Уже будучи дошкольниками, мы осознаем, что жизнь движется в определенном направлении. Жизненный сценарий предполагает наличие ожиданий о том, как сложится жизнь, и его ключевые точки — первый школьный день, конфирмация, учеба в университете, свадьба, рождение детей, повышения по службе, пенсия. С течением жизни ожидания постепенно пересматриваются, а жизненный сценарий дает доступ к воспоминаниям — путеводные нити, помогающие искать в памяти необходимую информацию, названия глав в книге жизни: «Конфирмация», «Учеба», «Свадьба», «Работа», «Прыжки с парашютом». Случается, мы активируем часть жизненного сценария — он срабатывает как сеть воспоминаний, точно так же как во время нашего эксперимента с аквалангистами сетью воспоминаний послужили моллюски, пузырьки воздуха, ласты и водоросли. Если что-то заставляет нас задуматься об учебе, мы мысленно переносимся в студенческую столовую — появляется возможность извлечь из памяти множество воспоминаний из предыдущих потребуется больше усилий.