Der Schwarm

Если ты живёшь в согласии с природой, она тебя исцелит, если ты против неё, она тебя уничтожит, но самый главный вывод — не ты господствуешь над природой, а она над тобой.

Люди так устроены, подумал Йохансон. Нам отвратительно всё, что ползает и копошится, а ведь это совершенно нормальная картина. Мы бы к самим себе испытывали омерзение, если бы могли видеть, какие орды клещей шевелятся в наших порах, поедая жир кожных выделений, как миллионы крошечных паучков распространяются в наших матрацах, а миллиарды бактерий – у нас в кишечнике.

На шапке одного охотника была надпись: «Работают те, кто не может охотиться».

Если климат Западной Канады будто специально создан для человека, то Арктика — это кромешный ад. Смертельный для того, кто поддастся иллюзии человеческого превосходства.

— Ты меня нисколько не стеснишь, — сказал Экезак. — Ты мой племянник. На сколько ты забронировал?
— На две ночи. Я думаю, этого достаточно, а?
Экезак наморщил лоб и оглядел его с головы до ног.
Потом взял его под руку и повёл в зал.
— Это мы ещё обсудим. Есть хочешь?
— Хочу.
— Прекрасно. Мэри-Энн готовит тушёную оленину, и ещё есть тюлений суп с рисом. Объеденье. Когда ты в последний раз ел тюлений суп, а?

Министр обороны тоже предпочёл бы остаться за письменным столом своего кабинета, да и президент был из тех, кого приходилось связывать по рукам и ногам, чтобы он не вскочил в первый попавшийся самолёт и не умчался назад в Белый дом. Многое можно было поставить ему в упрёк, но только не трусость. Некоторые его недоброжелатели даже говорили, что он слишком тупой, чтобы чувствовать страх.

Время не идет, оно истекает, шептал ему внутренний голос.

Войдя наконец в свою квартиру в Киркегате, он впервые за много лет ощутил разницу между уединением и одиночеством. Но это чувство он оставил в прихожей. Дальше порога не допускались ни грусть, ни сомнения в себе.

— Это любовь.
— Я думала, скорее, что это другое. Как грипп. Я больше не могла сосредоточиться на работе, я мысленно была где-то в другом месте, у меня почва уходила из-под ног, а это не для меня, это не я.

— И все это для тебя одного? — спросила Лунд.
— В основном.
— Должно быть, ты в ладу с собой.
Йохансон тихо засмеялся.
— Почему ты так считаешь?
— Когда больше никого нет, тебе должно нравиться собственное общество.

Черви. Монстр. Метан. Климатическая катастрофа.
Надо было срочно чего-нибудь выпить.

— На большинство людей это не производит никакого впечатления, — сказал он. — Они не понимают, как история климата поможет победить голод или выиграть в очередном чемпионате мира по футболу.
— В этом есть и наша вина. Наука большую часть времени замкнута на себя.

— А я представлял вас иначе, — сказал Йохансон спустя несколько минут, пожимая руку Бормана. — В интернете у вас усы.
— Сбрил сегодня утром. — Борман потрогал свою верхнюю губу. — И даже по вашей вине.
— Как это?
— Я размышлял над вашими червями, стоя перед зеркалом. Червь ползал перед моим мысленным взором и совершал такое вращательное движение, которое моя рука с бритвой почему-то непроизвольно повторяла. Я невзначай сбрил уголок и принес в жертву науке и остальное.

Ужас! Стоять перед аудиторией и выглядеть на все свои годы, не имея сил оторвать подбородок от груди. Разговаривать с воротничком своей рубашки, насколько ему вообще позволит неповоротливый язык. В настоящую минуту он у него порос во рту шерстью и отвергал все, связанное с артикуляцией.

В принципе я уже много лет спрашиваю, что, собственно, является нашей Целью. Думаю, если б я знала ответ, то прекратила бы заниматься исследованиями. Ответ — это всегда окончание поиска. Возможно, нас мучает одиночество нашего существования. Мысль, что мы лишь случайность, которая больше нигде не повторится. Но может быть, мы стремимся доказать как раз то, что кроме нас нет никого и мы занимаем в творении особое место, которого якобы достойны. Я не знаю.

Эневек оглядел ее:
— А что, если и вы мне что-нибудь расскажете о себе?
Кроув ответила веселым взглядом:
— Ну, главное обо мне вы знаете: старая дама, которая задает вопросы.
Появился официант и сервировал для них жареные на гриле королевские креветки на шафрановом ризотто.

Он провел выходные в лесу, у озера, в местах, которых не коснулось время. Летом он отправился бы туда на «ягуаре», уложив в багажник корзину для пикника со свежеиспеченным хлебом, паштетом из гусиной печенки, купленным в магазине деликатесов, и бутылкой пряного траминера, предпочтительно урожая 1985 года.

Раньше в Перу была одна пустыня, сказал как-то его отец. На материке. Теперь их стало две: вторая в море.

Братья внушали ему, что жизнь в мертвеца не вдохнёшь. Но то была жизнь его отца, который почти до семидесяти лет каждый день ходил в море. Недавно старый Уканьян перестал рыбачить. Лежал дома, заходясь в кашле, лицо покрывалось пятнами, и, кажется, терял рассудок. Хуан Наркисо вбил себе в голову, что пока он ловит рыбу, старик будет жив.