– Хранительнице Мудрости нельзя поддаваться чьему-то давлению, – объяснила Эмис. – Если женщина вступает под сень нашего сообщества, но при этом думает как ученица, то она никогда не сможет считать себя равной нам и не встанет с нами рядом.
Бэйр взглянула на стоявшего в отдалении Ранда ал'Тора, который о чем-то разговаривал с Сарен.
– Я никогда не понимала, как важны наши обычаи, пока не узнала получше этих Айз Седай, – сказала она. – Те, что на самом низу, притворно улыбаются и, как собаки, выпрашивают подачку, а другие, кто почитает себя стоящими выше, словно бы и не замечают их. Просто удивительно, что они вообще хоть чего-то добиваются!
– А среди Хранительниц Мудрости есть те, кто стоит выше или ниже? – поинтересовалась Авиенда. – Или нет?
– Выше или ниже? – озадаченно переспросила Эмис. – Некоторых почитают больше прочих, и свою честь они заслужили благодаря мудрости, поступкам и опыту.
– Но очень важно, – добавила Мелэйн, подняв палец, – даже жизненно важно, чтобы каждая Хранительница Мудрости была готова защищать собственный колодец. Коли она уверена в своей правоте, она не позволит столкнуть её с того места, на котором стоит, – даже другим Хранительницам, сколь бы почтенны и мудры те ни были.
– Женщина только тогда готова стать одной из нас, когда сама об этом заявит, – продолжила Эмис. – Она должна поставить себя наравне с нами.
– Наказание, Авиенда, никогда не будет по-настоящему наказанием, пока ты не принимаешь его, – добавила Бэйр, по-прежнему улыбаясь. – Ещё несколько недель назад мы решили, что ты готова, но ты упрямо продолжала слушаться указаний.
– Я уж было подумала, что ты, девочка, спесива, – прибавила Мелэйн с нежной улыбкой.
– Больше она не девочка, – заметила Эмис.
– О, нет, все ещё девочка, – сказала Бэйр. – Осталось сделать ещё одну вещь.
Авиенда чувствовала себя оглушенной. Они же сами сказали, что она не очень быстро учится. Требовали уметь постоять за себя! Авиенда никогда не позволяла другим помыкать собой, но то ведь не были «другие» – они были Хранительницами Мудрости, а она лишь ученицей. Что бы произошло, если бы Мин не рассердила её? Авиенде стоит поблагодарить её, хоть та и не поймёт, что сделала.

Должна ли она, вернувшись, испытывать какое-то необычное чувство? В плену Фэйли провела меньше двух месяцев, но ей они показались годами. Годы, когда приходилось выполнять поручения Севанны, годы, когда её подвергали наказаниям из прихоти. Но даже тогда она не сломалась. Странно, но в те дни она куда в большей степени чувствовала себя знатной леди, чем когда-либо прежде.
До Малдена она словно и не понимала, что значит быть женщиной благородного происхождения. О, свою долю побед она получила. Ча Фэйли, двуреченцы, Аллиандре и люди из лагеря Перрина. Она пустила в ход все свои умения, чтобы помочь Перрину стать настоящим лидером. И очень пригодились все полученные ею навыки – от Фэйли потребовалось применить все, чему научили её мать с отцом.
Но Малден раскрыл ей глаза. Там нашлись люди, которым она была нужна больше, чем когда-либо раньше. Жестокое правление Севанны не оставляло ни времени на игры, ни права на ошибку. Фэйли унижали, избивали и даже едва не убили. Именно тогда она по-настоящему поняла подлинную суть отношений сеньора с его вассалами. Её действительно терзало чувство вины за то, что прежде она помыкала Перрином, стараясь заставить его – и других тоже – подчиниться своей воле. А ведь быть благородной леди означает идти впереди всех. Означает вставать под побои – чтобы не избивали других. Означает идти на жертвы, рисковать жизнью – чтобы защитить тех, кто от тебя зависит.

– Кое-кто считает, – возразила Феране, – что в эти тревожные времена необходима именно Красная сестра, потому что Красные, как никто другой, умеют обращаться с мужчинами, способными направлять Силу.
– «Обращаться» и «действовать вместе» –разные вещи, – сказала Эгвейн. – Конечно, Дракону Возрожденному нельзя позволять делать все, что ему заблагорассудится, но с каких это пор Белая Башня похищает людей и силой принуждает их подчиняться своей воле? Разве не мы славимся, как самые ловкие и осмотрительные дипломаты? Не мы ли гордимся тем, что способны убедить других поступить так, как надо, причём они будут считать, что действовали по собственному разумению? Неужели когда-то в прошлом мы запирали королей в сундуках и избивали за неповиновение? Почему же сейчас – и ни в какое другое время под Светом – мы отказались от наших утонченных приёмов и превратились в заурядных разбойниц?

– Они не правы в том, что сомневаются в Кар'а'карне, но они же разговаривают друг с другом. Ранд ал'Тор должен понять, что терпеть от него оскорбления бесконечно они не станут. Может, они не пойдут против него, как Шайдо, но вполне может случиться так, что, к примеру, Тимолан просто вернётся в Трехкратную землю, оставив Кар'а'карна наедине со своей надменностью.
Мелэйн кивнула:
– Не беспокойся. Мы осведомлены о такой... вероятности.
Это значит, что кого-то из Хранительниц Мудрости отправили успокоить Тимолана, вождя Миагома Айил. И не в первый раз уже. Знает ли Ранд ал'Тор, какие усилия прилагают Хранительницы Мудрости у него за спиной, чтобы сохранить верность ему айильцев? Скорее всего, нет. Он смотрел на Айил как на единое целое, как на преданный ему народ, который можно использовать. В таком отношении заключалась одна из самых больших слабостей Ранда. Он не понимал, что айильцам, как и любому другому народу, не нравится, когда их превращают в некий инструмент. Кланы связаны между собой куда более слабыми узами, чем полагает Ранд. Лишь ради него на время забыта кровная вражда. Неужели он не понимает, насколько такое невероятно? Неужели он не видит, каким шатким становится этот союз?

– Я была ещё принятой в Белой Башне, – тихо заговорила Суан, – когда оказалась одной из тех четырёх, кто присутствовал при Предсказании, объявившем о неизбежном рождении Дракона Возрожденного на склонах Драконовой горы.
Шелест бумаг стих.
– Одна из трех других, кто был при Предсказании, – продолжила Суан, – умерла на месте. Ещё одна - вскоре после этого. Уверена, что её - саму Амерлин - убила Черная Айя. Да, она существует. Если ты хоть кому-то обмолвишься, что я признала этот факт, я вырву тебе язык.
Суан помолчала.
– Но до своей гибели Амерлин отправила Айз Седай на поиски Дракона. Одна за другой эти женщины исчезли. Должно быть, перед тем, как убить Тамру, Чёрные сестры пытками вырвали у неё их имена. Так просто она бы их не выдала. Я до сих пор содрогаюсь, стоит мне задуматься о том, что ей пришлось вынести.
Вскоре осталось только двое, кто знал. Морейн и я. Мы не должны были слышать Предсказание. Мы были всего лишь принятыми и случайно там оказались. Уверена, что Тамре как-то удалось утаить от Черной Айя наши имена, иначе нас непременно убили бы, как и других.
Нас осталось двое. Только мы двое во всем мире знали о том, что грядет. По крайней мере лишь двое из тех, кто служил Свету. И поэтому, Гарет Брин, я поступила так, как должна была поступить. Я посвятила свою жизнь приготовлениям к приходу в мир Дракона. Я поклялась, что мы переживём Последнюю битву. Что сделаю то, что необходимо - все, что будет необходимо, - что вынесу возложенное на меня бремя.

Тайны, дающие власть и силу, интригующие тайны. Они стали её жизнью. Никакой любви, не считая лёгкого флирта в юности. Нет времени на привязанности и почти нет места дружбе. Только одно составляло её цель: найти Дракона Возрожденного. Помогать ему, наставлять его, надеясь даже управлять им.
Морейн... по крайней мере, удалось повидать мир. Суан же состарилась - пусть не телом, но духом, - заточив себя в Башне, дергая за ниточки и подталкивая мир к нужному пути. Её усилия были во благо. Время покажет, достаточно ли было этих усилий.
О своей жизни Суан не жалела. И все же в какую-то минуту, проезжая мимо солдатских шатров - на телеге, которая подскакивала на рытвинах и разбитых колеях и дребезжала, как сухие рыбные кости в пустом котелке, - она позавидовала Морейн. Часто ли Суан находила время, чтобы позволить себе выглянуть из окна и полюбоваться прекрасным зелёным пейзажем, пока он не стал болезненно тусклым? Они с Морейн отчаянно сражались ради спасения этого мира, но для себя не оставили от него ничего, чем могли бы насладиться.

– С этой системой что-то не так, Дайгиан, – словно в пустоту, промолвила Найнив.
– С испытанием? Чтобы определить достойных, представляется вполне уместным проводить какую-то проверку, и выполнение сложных плетений в стрессовой ситуации кажется мне приемлемым вариантом.
– Я не об этом, – сказала Найнив. – Я имею в виду систему, которая определяет наши взаимоотношения. Друг с другом.
Дайгиан вспыхнула. Упоминать хоть косвенно о чьем-то уровне в Силе считалось неуместным. Но что поделать, Найнив никогда не отличалась тем, что подстраивалась под чужие ожидания. Особенно когда её недооценивали.

Битва всегда бывает хаосом. Аккуратными сражения выглядят только в сказаниях и в исторических книгах, когда все лишнее отсечено и вычищено старательными руками хронистов, которым нужна лаконичность. "Захватчик одержал победу, потери составили пятьдесят три тысячи человек" или "Оборона выстояла, погибло двадцать тысяч".
Что напишут об этой битве? Все зависит от того, кто будет писать. Вряд ли станут писать о крови, впитавшейся в почву и превратившей поле в болото. Об изувеченных, пронзенных и растерзанных телах. О земле, взрытой полосами после ударов разъяренных дамани. Возможно, они запомнят цифры; по-видимому, цифры нередко важны для летописцев.

Родел Итуралде видел много полей сражений. Все они были похожи. Мёртвые тела, сваленные в кучи, точно мешки с тряпьем. Вороны, предвкушающие пир. Стоны и крики, плач и бессвязное бормотание тех, кому не повезло и пришлось дольше дожидаться смерти.
Но каждое поле битвы по-своему неповторимо. По нему можно определить ход сражения - как охотник читает следы преследуемого зверя. Неестественно ровные ряды тел - там, где на атакующую пехоту обрушились ливни стрел. Тут - разбросанные и затоптанные тела пеших воинов, столкнувшихся с тяжёлой кавалерией. В этом сражении несметное число шончан было прижато к стенам Дарлуны, где они отчаянно сражались. Чуть ли не вбиты в камень. В том месте, где кто-то из дамани пытался сбежать в город, часть стены была разрушена полностью. Сражение на улицах и среди домов обернулось бы в пользу шончан. Прорваться туда они не успели.

Как сломить одну из самых могущественных женщин в истории? Женщину, которая творила бесчисленные злодеяния в давние дни чудес, даже ещё до освобождения Темного? Заглянув в эти чёрные глаза, Кадсуане кое-что поняла. Запрет ал'Тора на причинение боли Семираг бессмыслен. Без боли её не сломить. Семираг была великой мучительницей среди Отрекшихся, её привлекали смерть и страдания.
Нет, и тогда эта женщина не поддастся, даже будь у Кадсуане разрешение прибегнуть к подобному способу. Глядя в эти глаза, Кадсуане с холодной дрожью подумала, что видит в Семираг нечто от себя самой. Возраст, изобретательность и нежелание сдаваться.
Значит, тогда остаётся вопрос к самой Кадсуане. Если бы перед ней встала такая задача, как Кадсуане сломила бы себя?

Это все, что он оставит миру? Порча очищена, но мужчин по-прежнему убивают или изгоняют за то, в чем нет их вины, с чем они ничего поделать не могут. Он привязал к себе большинство стран. Но Ранд хорошо знал, что чем туже затянуть тюк, тем сильнее хлестнет обвязка, когда перережешь верёвку. Что будет, когда он умрёт? Войны и опустошение, сравнимые с Разломом Мира? В прошлом он не сумел помочь, так как его поглотили безумие и скорбь после смерти Илиены. Удастся ли ему предотвратить нечто подобное на этот раз? Есть ли у него выбор?

– Нет, Джисао, – тихо сказал Гавин. – Нужно уметь вовремя отступить.
– Значит, мы проделали весь этот путь впустую.
– Мы проделали этот путь ради возможности, – возразил Гавин, спускаясь по обратному склону холма так, чтобы его силуэт не выделялся на фоне неба. – Сейчас я эту возможность изучил, и мы ею не воспользуемся. Только дурак потратит стрелу лишь потому, что обнаружил перед собой птицу.
– Почему бы и не потратить, коли она у тебя прямо под носом? – спросил Джисао, спускаясь вслед за Гавином.
– Иногда трофей не стоит стрелы, – сказал Гавин. – Идём.

В чем теперь её честь? Она уже не Дева, но ещё не Хранительница Мудрости. Вся её сущность была влита в те копья, её "я" было вплавлено в их сталь так же прочно, как уголь, улучшающий свойства металла. С детства она росла в уверенности, что станет Фар Дарайз Май. И конечно же, она присоединилась к Девам, едва только появилась такая возможность. Она гордилась своей жизнью и своими сёстрами по копью. Она бы служила своему клану и септу до того дня, пока не пала бы от копья, пролив последние капли своей крови - воды её жизни - на опаленную почву Трехкратной земли. Но здесь не Трехкратная земля, и она слышала, что некоторые алгай'д'сисвай сомневаются, что Айил когда-нибудь туда вернуться. Их жизнь изменилась. Авиенда же не доверяла переменам. Их нельзя отследить или пригвоздить копьем; перемены незаметнее любого разведчика и намного опаснее наемного убийцы. Нет, она всегда не доверяла переменам, хотя и принимала их. Она научится жить как Илэйн и научится думать как вождь.