Цитаты из книги The Midnight Library

– Одиноко, – проговорила миссис Элм, – тут. Просто сидишь. Мне казалось, что игра уже кончена. Я как одинокий король на доске. Видишь ли, не знаю, какой ты меня помнишь, но вне школы я не всегда была… – она замешкалась. – Я подводила людей. Не всегда была легкой. Я делала то, о чем сожалею. Я была плохой женой. Не всегда хорошей матерью. Люди в каком-то смысле махнули на меня рукой, и не то чтобы я виню их.

Она не ценила цветы прежде, но теперь ее восхищал их поразительный пурпурный цвет. Как будто цветы заключали в себе не просто цвет, но некий язык, сообщение, дивную цветочную мелодию, столь же сильную, как произведения Шопена, и безмолвно передавали захватывающее величие самой жизни.

Любопытно, подумала она, как жизнь порой дает тебе новый взгляд на долгое ожидание.

И она не хотела проживать никакую другую жизнь, кроме своей. Той, которая была мучительным барахтаньем, но это было ее личное мучительное барахтанье. Прекрасное мучительное барахтанье.

Была сеть любви, смягчающая ее падение.

...какие-то истины было просто невозможно увидеть.

Все хорошо, если извиняться.

Девочка вложила в Норину ладонь свою. Она ощущалась такой маленькой и теплой, что Норе взгрустнулось: так спокойно она вошла в ее руку, как жемчужина в раковину.

Единственное решение не предсказывало все будущие исходы.

Тишина помогла ей понять, сколько шума было в мире. Здесь шум имел смысл. Когда слышишь что-то в таком месте, приходится обращать внимание на звук.

Она поняла, что может быть честной, насколько это возможно, но люди видят истину, только если она близка к их реальности. Как писал Торо: «Важно не то, на что смотришь, а что видишь».

И внезапно  она вновь ощутила раскаяние и боль за то, что подвела людей и себя саму, боль, которой она пыталась избежать менее часа назад. Сожаления стали сгущаться. Вообще, пока она смотрела на открытые страницы книги, боль стала еще сильнее, чем в тот день, когда она растерянно бродила по Бедфорду. Мощь всех этих сожалений, разом излучаемых книгой, терзала ее душу. Бремя вины, раскаяния и скорби было слишком сильным.

Мама умерла за четыре месяца до свадьбы, и Нора горевала безмерно. Хотя она предложила перенести церемонию, этого почему-то не случилось, и горе Норы смешалось с депрессией, тревогой и ощущением, что ее жизнь вышла из-под контроля. Свадьба представлялась ей проявлением этого внутреннего хаоса, она чувствовала себя так, словно была привязана к  рельсам, и единственным способом ослабить веревки и освободиться оказалась отмена бракосочетания.

Каждая книга здесь, каждая книга во всей библиотеке – кроме одной – это версия твоей жизни. Это твоя библиотека. Она существует для тебя. Видишь ли, жизнь любого человека может развиться в бесконечное число вариантов. Эти книги на полках – твое бытие, начиная с одной точки времени. Прямо сейчас. В полночь. Во вторник двадцать восьмого апреля. Но эти полночные возможности не одинаковы. Какие-то из них похожи, а какие-то сильно различаются.

Но ты больше не внутри  жизни. Ты выскочила наружу. Это твоя возможность, Нора, увидеть, как все могло сложиться по-другому. «Это не может быть взаправду» , – подумала Нора про себя. Миссис Элм, казалось, знала, о  чем она думает. – О, это взаправду, Нора Сид. Но это не вполне та реальность, как ты ее понимаешь. Если хочешь подобрать слово, это междумирье . Это не жизнь. Это не  смерть. Это не настоящий мир в  обыденном смысле.

Отец скончался внезапно, от инфаркта, играя в регби с  мальчишками из школы-интерната, в которой преподавал. Она оцепенела где-то на полчаса и только тупо смотрела на  незаконченную шахматную партию. Сначала реальность была слишком велика, чтобы ее осмыслить, но затем Нора ощутила удар, и ее отбросило вбок со знакомой дороги. Она крепко вцепилась в миссис Элм и плакала в ее водолазку, пока лицо не покраснело от слез и акриловой пряжи.

Бояться любви – значит бояться жизни, и те, кто боится жизни, уже на три четверти мертвы»[17]. Может, в этом была ее проблема. Может, она просто боялась жить. Но у Бертрана Рассела было больше браков и интрижек, чем горячих обедов, так что, возможно, его и слушать не стоило.