Цитаты из книги Окно в Полночь

- И откуда же ты?

• Моего мира уже нет, - ответил Сайел тихо и посмотрел на запотевшее окно. - Миры гибнут, как и все живое. Но благодаря таким, как ты, у нас есть возможность уцелеть и существовать в другом мире.
• Таким, как я? - переспросила иронично. - Но я же обычный писатель! Причем, - и покосилась на сопящего Муза, - весьма бездарный.
• Потому что ты не писатель, - саламандр смотрел на меня в упор. - Ты - писец. Твое дело - не красивости писать. А открывать двери в другие миры. Слышать зов тех, кто нуждается в помощи. Протягивать им руку и пробивать дорогу сюда. Те образы, которые ты видишь, Васюта, - это не выдумки. И не игры твоего разума. Это реальность других миров. Существующих.

Хлопнули двери лифта. Игорь с Санькой захихикали. Я затаила дыхание.

• Приветствую, коллеги! - по кабинету поплыли тягучий бас и убойная доза острого парфюма. Я зажала нос, чтобы не чихнуть. Не выношу такие запахи... - А где Василиса?
• Отошла, - сурово отозвался Валик.
• В мир иной?.. - не то расстроился, не то обрадовался мой "поклонник".

• По делам.
• Жаль, - огорчился дядька. - А скоро будет?
• Не знаю, - друг пожал плечами и сдал меня с потрохами: - У нее с утра отвратительное настроение, авитаминоз и зимняя депрессия, - и глубокомысленно добавил: - С девушками к тридцати, знаете ли, такое бывает.

– Беда за тобой… – прошептала она замогильно. – Беда, девонька... – Се-сераф-фим-ма И-ильинична... – прозаикалась я испуганно. Сердце колотилось как сумасшедшее. Вот же подловила и подкралась, а... Так и ноги протянуть недолго... – Слушай! – крикнула бабка строго и, дико вытаращив бесцветные глаза, сипло повторила: – слушай да запоминай! Беда за тобой. Шаг за шагом – и все ближе, – фразы прорывались сухо, отрывисто: – Другая ты. Сила у тебя есть, самой неведомая. Раскрываться начала. И беда с ней идет за руку. Оттуда идет. Через тебя. К тебе. За тобой. Душа нужна, – и, запнувшись, крикнула резко: – Душа, поняла? Сила в ней! Берегись того, чем занимаешься! – и снова си-пло, глухо: – Уж не свернуть с пути... Дверь открылась, путь указан, идет за то-бой. Идет... – и попятилась, – выдохнув: – И не одна. Дома будь, защита есть... Рядом с тобой те, кому тоже нужно, кто беда... Идут они... Идут... Идут... Я в ужасе попятилась, громко хлопнув дверью. Баюн громко и успокаивающе заурчал. Я, дрожа, сползла по стеночке и сгребла кота в охапку, крепко прижав его к груди. Мать твою, да что ж это за день-то такой, а?.. И ночь еще... И невольно вздрогнула. Кухонные часы тихо пробили полночь.

От нечего делать я взялась читать вывески. «Пиво», «Аптека», «Деньги и быстро!», «Цветы», «Аптека», «Белье для дам», «Пиво», «Аптека», «Цветы», «Суши», «Деньги в долг», «Секс-шоп», «Вино на розлив»... Я невольно хихикнула. Аналогии напрашивались сами собой. Взял пива и зашел в аптеку, потом занял денег, купил цветы и белье для дам, а с утра – опять в аптеку, за пивом, за суши, за деньгами – и опять в аптеку, в секс-шоп и за вином для разнообразия... Смех смехом, а вывески – это отражение общественных потребностей и спроса. И как же скучно и уныло мы живем...

Такова обычная реальность писателей: мы видим скрытое, из ничего творим новые образы, но не обращаем внимания на то, что происходит рядом. Хватаемся за то, что двигает вперед сюжет, что может стать новой идеей, а очевидные вещи... На очевидные вещи годами закрываем глаза, ведь они неинтересны, их к роману не пришьешь. А потом те, на кого мы закрываем глаза, уходят, не дождавшись и не достучавшись. И мы с новым усердием ныряем в свои истории, чтобы заполнить душевную пустоту. Как наркоманы за спасительной дозой искусственных эмоций. И втягиваемся так, что другого уже не надо. Искусственная реальность становится жизнью, а настоящая – существованием.

Если я – писец, и могу писать реальные истории о ком-то там, то почему кто-то там не может писать реальную историю обо мне здесь?.. И перекраивать ее, пока масть прет, чтобы после переделать начало под концовку?.. А что, я так и пишу. История, оживая, сильно мутирует, и порой я забываю, о чем вообще начала писать. А потом переделываю начало, иногда переписывая его полностью. И если все происходящее – это та самая мутация истории... Что-то я очкую... Кто знает, может, завтра утром я вообще не вспомню о том, что случилось сегодня или вчера... Но, вероятно, я брежу.

Я бродила по кабинету из угла в угол. От елки – к столу, от стола – к шкафу, от шкафа – обратно к елке. Тихо ныла и очень себя жалела. Писать не хотелось. Вообще. Даже несмотря на Муза. Последний сидел на столе в обнимку с вышивкой и недовольно сопел. И руки чесались, и эпилог один остался, но... Внутри колючим ежом шевелился страх. А в душе – тоска, да. Зеленая и унылая. Ы-ы-ы... – Васют, завязывай, – Сайел сидел на подоконнике, вытянув ноги, и с иронией наблюдал за моими метаниями. – Тебе всего ничего осталось – три-четыре странички! – Ничего себе, «всего ничего»... – возмутилась я устало. – Это для тебя – «всего ничего»! А для меня... Видел, как марафонцы бегают? Бодренько чешут сорок два километра по жаре, а потом им остается всего ничего – сто девяносто пять метров. После сорока-то километров – мелочь, да? А усталость от дистанции – не в счет? – Не оправдывай свою лень! Имей силу воли! – Я и так каждый день ее имею! И не по разу! На ней, бедной, уже живого места нет! – Хватит скулить! Работать! – Отвали! Ненавижу... Ненавижу всю эту писанину... Ненавижу все эти книги, «редактуры», «героев» и прочих... психотипов... Р-р-р...

Вы хоть знаете, как трудно в этом проклятом мире творческому человеку? Как трудно не потерять себя в бесконечных потоках информации, среди всех этих историй, образов, героев? Как тяжело каждый день по кусочкам собирать себя, отрывать от историй и возвращаться в мир, которому плевать на то, что ты другой? В котором все от тебя чего-то хотят – то работы, то внуков, то замуж, а твои желания – параллельно? Вы хоть представляете, как трудно сохранить свою личность - и не идти на поводу у общественного «надо», и не раствориться в бесконечных историях?..