Жизнь моя, иль ты приснилась мне...

Американцы на память срезали у наших бойцов пуговицы, снимали с погон и пилоток звездочки и цепляли себе на гимнастерки.

В свою очередь американцы сделали несколько подарков на память: наплечные знаки своей дивизии и армии, нагрудные значки за первого убитого немца.
Этим значком они особенно гордятся.
Награжденные им, как мы поняли, кроме обычного содержания получают еще дополнительно 10 рублей их денег ежемесячно.

На чердаках, в сараях и подвалах наспех спрятаны, а то и закопаны в землю или просто брошены в мусор и щебень немецкие мундиры и шинели, среди них была и генеральская.
Бойцы рассматривают ее, переворачивают, вороша палкой, брезгуя прикоснуться к ней руками.

– Немец линяет,- сказал один из бойцов, ткнув в шинель палкой. – Как змея линяет.

Войска 1-го Белорусского фронта, завершив прорыв четвертой полосы укреплений, вышли на берлинскую автостраду.

Наш «форд» катит по немецкому шоссе.

Умопомрачительная гладкость асфальта.
Две половины, каждая шириной в девять метров, посередине двухметровая посадка.
Могут двигаться в обоих направлениях одновременно шесть потоков.

На войне, чтобы заставить человека вылезти из окопа, идти под пули, под мины, на смерть, действенна только угроза смертью.
... командиры отделений, чаще командиры взводов бегали вдоль залегшей цепи с пистолетом, матюками и пинками поднимали солдат.
У этих командиров была горькая участь.
Лейтенанты и младшие лейтенанты дольше двух-трех недель живыми не оставались.

Около большого начальства главное – не дело делать, а изображать!
Тяжкая работёнка – легче вагоны разгружать.

я стараюсь внутренне расслабиться, чтобы легче перенести ругань

Рядом с пьянящим весёлым, безумным маем следует июнь и я вижу, как все мы, сильные, безупречные не только в анкетах, но и в жизни, благополучные, без каких-либо угрызений совести, не преступив закона, не раздумывая загнали в петлю своего обездоленного соотечественника и собрата — Павлика Зайкова.

Я ощущаю себя дряхлым тысячелетним стариком и ловлю себя на том, что по утрам не хочу просыпаться. Долгими бессонными ночами меня не покидает мысль, что мимо бежит, торопится новая незнакомая мне жизнь, и всё мимо, мимо…

На пороге семидесятилетия я вдруг пронзительно осознал и понял, что у каждого человека, какую бы долгую и насыщенную жизнь он ни прожил, есть та своя особая пора, в которой он полнее всего себя проявил, глубже всего чувствовал и сказался весь себе и другим. И что бы потом ни случилось с ним, даже внешне значительного, всё это уже спад.

Что ждало бы меня в семейной жизни? Неужели подобное — собачиться по вечерам, как эта пара за стеной? Или неудачный семейный опыт моей матери, которая донашивала уже четвёртого мужа? Бабушка на очередное замужество своей дочери говаривала: «Если первым куском не наешься, то и вторым — подавишься».

— Звание?
— Лейтенант…
Я давно подметил, что военнопленные, сообщая дознавателям о своих бывших воинских званиях, произносили их особо подчёркнуто, как бы с распрямившейся душой от того, что в них признали попранное за годы пребывания в немецком плену человеческое достоинство.

Трудная это работа — сомневаться в человеке и подозревать во всём, разрушительно для психики. Но приходится её делать, и здесь нельзя быть мягкотелым и сострадательным, но нельзя быть и сволочью.

Я благодарен судьбе за всё, что случилось и не успело случиться, за юность, опалённую войной, за весну, за проснувшуюся способность почувствовать красоту жизни, потому что всё это уже у кого-то было, или обязательно будет в жизни каждого. Мы были счастливы от предчувствия неизвестного и неизведанного, и были уверены, что это ощущение щенячьей радости, свойственной только юности, будет длиться вечно.

В моей последующей жизни никогда больше не будет хотя бы короткого периода столь бездумной и весёлой жизни, ведь молодость — это когда всё впервые и когда всё впереди, а в жизни моего поколения юность — лучшие годы человеческого расцвета — пришлась на годы войны.