Цитаты из книги Fantine

Будьте удачливы – все остальное приложится; будьте баловнем счастья – вас сочтут великим человеком.

Не считая пяти или шести грандиозных исключений, которые придают блеск целому столетию, все восторги современников объясняются только близорукостью.

Нет власть имущего, у которого бы не было своих приближенных; нет баловня фортуны, у которого бы не было своих придворных.

Борьба привлекает нас лишь тогда, когда она сопряжена с риском.

О простота старцев! О мудрость детей!

Наиболее ревностные в вере становились во сне избранницами и супругами Христа. Ночью прекрасный юноша сходил нагой с креста и повергал в экстаз келью. Высокие стены охраняли от всех впечатлений живой жизни мистическую султаншу, которой распятый заменял султана.

Следствием правильного применения производительных сил является мощь общества.

Легко быть добрым, но трудно быть справедливым

Люди удрученные не оглядываются. Они только сознают, что злая судьба преследует их.

От прошлого своей отчизны так же не следует отрекаться, как и от ее настоящего.

...еще пытавшийся идти вперед - великий лунатик, влекомый погибшей мечтой.

Что касается "словечек", то у этого ребёнка их не меньше, чем у Талейрана. Он не уступит последнему в цинизме, но порядочней его. Он подвержен неожиданным порывам весёлости и может не с того ни с сего ошарашить лавочника сумасшедшим хохотом.

Отчаянный буян, иными словами - страстный любитель дебоша, предпочитавший его всему на свете, за исключением мятежа, которому, в свою очередь, предпочитал революцию, он всегда был готов для начала побить стекла, затем разворотить мостовую, а закончить низвержением правительства, подстрекаемый любопытством поглядеть, что же из этого получится

- Я настаиваю на своей мысли, - продолжал член Конвента. - Вы назвали имя Людовика Семнадцатого. Давайте же условимся. Скажите, кого мы будем оплакивать: всех невинных, всех страдающих, всех детей - и тех, которые внизу, и тех, которые наверху? Если так, я согласен. Но в таком случае, повторяю, надо вернуться к временам, предшествующим девяносто третьему году, и начать лить наши слезы не о Людовике Семнадцатом, а о людях, погибших задолго до него