Lucy Crown

Люси относилась бы к войне спокойнее, если бы кто-то мог дать ей гарантию, что она разразится тогда, когда Тони будет слишком мал или слишком стар, чтобы в ней участвовать. Она считала, что патриотом быть легче, имея многодетную семью.

— Когда приезжаешь в страну, — сказала Тони. — Обнаруживаешь, что о ней никогда никто не говорил правду.

Ревность, если это была ревность, принесла ему больше мучений, чем любому другому мужчине, привыкшему постоянно испытывать это чувство. Ревнивец всегда рассчитывает на то, что его предадут. Он находится в состоянии осады, он убежден, рано или поздно в его крепости образуется брешь, и нужно заранее подготовиться к поражению. Оливеру никогда в жизни не приходила в голову мысль о возможной измене, он был не готов к этому удару и почувствовал себя беззащитным и безоружным.

Мне нужно расслабиться, и ничто не действует так расслабляюще, как место, где ты никого не понимаешь, и никто не понимает тебя.

Когда отец испытывал разочарование в сыне, он ничего не говорил, но Тони всё становилось ясно без слов. Это было как запах или чей-то шёпот в соседней комнате, когда слов не разберёшь, но можно догадаться, о чём идёт речь. Уж лучше бы отец что-нибудь сказал. Тони уже и так сильно разочаровал отца своей болезнью. Тони понимал это, видя, каким взглядом отец смотрит на его здоровых сверстников.

Лето всегда лучше зимы. Летом люди больше бывают вместе. Зимой они куда-то спешат, живут сами по себе, становятся рассеяными.

— Вы любите детей, мистер Баннер? — спросил Оливер.
Молодой человек помедлил, будто ему пришлось тщательно продумать ответ.
— Как всех людей, — сказал он. — Есть дети, которых я бы с удовольствием замуровал в стену.

Ненавижу лето. Летом я как в ссылке.

— Ездили в Испанию по делам? — поинтересовался он.

— Нет, — ответил Краун.

— А. Для удовольствия.

— Нет.

Тогда хозяин заговорщически ухмыльнулся:

— А… Дама… Краун хихикнул.

— Обожаю приходить сюда и болтать с вами, Жан, — сказал он. — Как мудро вы разделяете женщин и удовольствие.

— И больше не оставляй ее летом одну вдали от себя.
— Да, она не хотела оставаться там, — вспомнилось Оливеру. — Она умоляла меня взять ее с собой. И если бы я сделал это, она болталась бы у меня на шее двадцать четыре часа в сутки.