Lucy Crown

Много было вещей, о которых Тони никому не говорил. Например, сама мысль о смерти. Когда ему случалось зайти в комнату в момент подобного разговора, как было после похорон их соседа Уоткинса, взрослые замолкали и меняли тему на обсуждение погоды, школы или прочей чепухи. Он притворялся, что ничего не понял, но до него все прекрасно доходило. Когда ему было четыре года, в доме тетки в Хаверфорде умерла его бабушка. Его повезли туда попрощаться с ней в ее большом старом доме, позади которого была теплица. Он запомнил запахи этого дома. Запах, царивший здесь при жизни бабушки — смесь всех яблочных, тыквенных и ананасовых пирогов, которые постоянно пеклись бабушкой, и запах умирающей — лекарства, дым сигарет, которые курили внизу печальные и испуганные люди. В самый последний момент, бабушка решила поспешить, и ребенка не успели отвезти в гостиницу. Дом заполнился людьми, и Тони затолкнули в крошечную комнатушку, примыкающую к прихожей, и он слышал, как всю ночь ходили люди, они шептались и плакали, и он запомнил чьи-то слова: «Она обрела покой».
Мальчик много размышлял над этим, хотя никому ни слова не говорил, потому что знал, что взрослые не одобрят его разговоров на эту тему. И он самостоятельно пришел к выводу, что бабушка решила умереть ночью, потому что днем люди увидели бы это и ей было бы стыдно. И долгое время он хранил убеждение, что люди умирают, когда решают, что пора уйти из жизни. Если решить не умирать, то будешь жить. Это ты сам, думал он, сам делаешь с собой все, что хочешь. И только случай помог ему изменить свое представление. Пытаясь словить бейсбольный мяч, он сломал палец. Тогда ему было около восьми лет. После этого палец так и остался кривым. Верхний сустав причудливо изогнулся. Через некоторое время палец перестал болеть, но не выровнялся. Тони мог выпрямить его, прижать к столу, но потом палец упрямо принимал свою уродливую форму. Мальчик смотрел на него, и говорил сам себе: «Это мой палец, и если я скажу „выровняйся“, он должен будет выровняться. Но ничего подобного. И тогда ребенок начал понимать, что если приказать своему организму „не умирай“, это ничего не изменит, смерть придет все равно.

Каждый человек сам отвечает за все, что с ним происходит. Но избежать несчастных случаев не дано никому. Не рассчитывай на то, что это удастся тебе. Важно лишь то, как ты выходишь из ситуации, как справляешься с потерями. Со мной произошло худшее. Мой несчастный случай растянулся на годы. Я совершила все возможные ошибки. Прожив пятнадцать лет в браке, я насладилась парой недель, проведенных летом в обществе юноши, и решила, что создана для чувственных удовольствий. Это оказалось ошибкой. Я испугалась твоего отца, обманула его, а он быстро уличил меня во лжи; тогда я решила, что спасет нас только честность. Но она нас не спасла. Ты стал свидетелем, жертвой и прокурором одновременно, ты нанес нам раны, которым, как мне показалось, не суждено зажить. Твои невысказанные обвинения стали невыносимы для меня, и я отправила тебя в школу. Но своим отсутствием ты тоже свидетельствовал против нас, и с каждым годом все беспощаднее…

– Ты мерзкая, развратная женщина, – тихо произнес Оливер и ударил ее – наотмашь, кулаком, как мужчину.
Люси отлетела к стене. Она не заплакала, не подняла руки, пытаясь защититься. Она стояла не сгибаясь, прижавшись к стене, и смотрела Оливеру прямо в глаза. Он вздохнул, сделал шаг в сторону жены, снова сильно ударил ее, наказывая их обоих.
Люси почувствовала вкус крови на губах, огоньки люстры заплясали перед глазами, но и теперь она не попыталась защититься. Она стояла с гордо поднятым подбородком и окровавленным ртом, равнодушно глядя на Оливера. Он никогда прежде не бил ее, но эти удары не удивили Люси, они показались заслуженными. Он наносил их, не щадя ее, с торжественной неотвратимостью приводя приговор в исполнение, а она смотрела ему в глаза, прощая и понимая его.

– Твоя мать, – сказал Оливер, вращая бокал огрубевшими пальцами. – Она тебе пишет?
– Нет, – ответил Тони.
– Она занята сейчас важным делом…
– Да? – вежливо сказал Тони, мечтая о том, чтобы отец замолчал.
– Она работает в лаборатории госпиталя Форт-Дикс, – сообщил Оливер. – Занимается исследованием крови, тропической лихорадкой. Когда мы вступили в войну, она сказала, что обязана найти достойное применение своим познаниям в биологии, и я согласился с ней. Она многое забыла, ей пришлось вкалывать как проклятой, чтобы все вспомнить, но она не щадила себя. Теперь она руководит группой из шести человек. Ты вправе гордиться ею.

— Ничего мы не уладили. Ты сказал, что хочешь, чтобы я вернулась. Я сказала, что хочу вернуться, но на определенных условиях. Одно из них это то, что я никогда больше не увижу Тони.
— Как долго вы не будете видеться? — угрожающе низким голосом спросил Оливер.
— Никогда.
— Это дешевая мелодрама. Это просто бессмыслица.
— А теперь послушай внимательно, — Люси шагала вперед-назад перед Оливером, с трудом контролируя свой голос. — Я полностью отдаю себе отчет в том что сказала и в том, что собираюсь сказать. Он ненавидит меня. ОН мой враг…
— Ему всего тринадцать лет…
— Он свидетель обвинения, и он никогда не забудет этого, и я тоже. Всякий раз, когда он смотрит на меня, он смотрит через то окно в тот злополучный дождливый день. Он смотрит на меня осуждающе, он обвиняет, выносит приговор.
— Не устраивай истерик, Люси, — Оливер схватил ее за руку и успокаивающе погладил. — Он все забудет.
— Он не забудет. Сам спроси его. Спроси. Я не могу жить под одной крышей со своим судьей! Не могу ощущать чувство вины двадцать раз на день! — Голос ее надрывался и она уже почти рыдала.

Тогда это будет просто другая жизнь. До сих пор ты обращался со мной как с той девочкой, которую ты встретил много лет назад. Как будто мне все еще двадцать лет, будто меня нужно оберегать, охранять, опекать. А в важных делах, со мной просто не нужно считаться. И до сих пор я принимала это, потому что… Кто знает, почему я принимала это? Потому что была ленива. Потому что так было легче. Потому что боялась рассердить тебя. Но теперь… Теперь ты уже так зол, что мне уже нечего опасаться. Наша семейная жизнь поломана. Может все еще поправится, может, нет. Но что бы не случилось, я обязательно постараюсь это пережить. Итак, теперь — я больше не принимаю тебя.

— Многие ненавидят нас за всю нашу жизнь. Что с того?
— А ты? — спросил Джеф.
— Конечно же, нет, — ответила Люси.
— Прости, — сказал юноша, опустив руки в карманы. Теперь он казался еще меньше. — Наверное, мне лучше было не появляться.
— Нет, — ответила Люси. — Я рада, что ты пришел. Это даже где-то храбрый поступок. — Она говорила по матерински успокаивающе. — И не надо так расстраиваться. Это был всего лишь поучительный эксперимент для тебя. Летний курс для студентов третьего года обучения — короткий семестр, обязателен для получения степени бакалавра — свободный выбор преподавателя.