Мария Антуанетта. Жизненный путь

Прощания (она уже рассталась с матерью и готовилась покинуть брата на следующее утро) приводили ее в отчаяние.
В этом Мария Антуанетта не проявляла оригинальности. Во время путешествия на юг Мария Каролина очень расстроилась на последнем австрийском аванпосту. Людовик XV, отправляя в путь свою любимую дочь, мадам инфанту, в 1748 году, немного проехал вместе с ней. Затем король обнял ее, она плакала. Наконец, Людовику хватило мужества сказать ее вознице: "В Мадрид". Сам он вскочил в собственную карету с криком: "В Версаль!" По воспоминаниям, дофина, в свою очередь, расплакалась, пересекая границу владений матери, и воскликнула, что боится больше никогда не увидеть императрицу.

C этим можно сравнить привязанность многих романтично настроенных коронованных особ к памяти несчастной королевы. Людвиг Баварский сделал Линденхоф, свой любимый дворец, копией Трианона. Императрица Евгения, не имевшая никакой связи с Марией Антуанеттой, за исключением ранга, посвятила себя поиску вещей Марии Антуанетты для Всемирной выставки 1867 года. Однако, если судить задним числом, с наибольшей силой к Марии Антуанетте тянуло Александру, последнюю русскую царицу. У Александры на письменно столе в Зимнем дворце стоял портрет Марии Антуанетты. Имелся гобелен с изображением королевы и ее детей, сделанный с портрета мадам Виже-Лебрен и подаренный президентом Франции. Гобелен висел в Александровском дворце в Царском Селе, в угловой гостиной царицы.
Александровский дворец снова открылся, как музей, в 1997 году. В нем находился гобелен, вернувшийся на свое место. В официальном буклете появляется: "Мария Антуанетта Французская смотрела на этот идиллический мир с грустной и пророческой улыбкой...Александра и ее дети вполне могли встретиться со взглядом Марии Антуанетты, покидая дворец навсегда на рассвете 1 августа 1917 года". Королева уже имела возможность взглянуть "грустным и пророческим взглядом" на царицу. В 1896 году, во время государственного визита во Францию, Александре предоставили в Версале покои Марии Антуанетты. Она сама была рада, но подобная организация размещения была встречена с "подавляемым ужасом" ее окружением, которое посчитало ассоциацию "зловещей".

Ла Марк тщетно пытался убедить "не ждать ответа (из Австрии), который может прийти слишком поздно", а отправить еще одного курьера. Его письмо от 14 сентября полно отчаяния: "Они в Вене должны понять, как будет болезненно для императорского правительства, я могу даже сказать, как будет удивительно, если в истории когда-нибудь запишут: в сорока лье от внушительных и победоносных австрийских армий августейшая дочь Марии Терезии погибла на эшафоте, и не было предпринято ни одной попытки ее спасти". Но ничего не произошло.

Причина отказа заключалась в том, что его носовой платок был испачкан кровью. Он промокал им раны престарелого виконта де Майе, одного из выживших во время ужасной бойни, которая началась в Тюильри примерно через полтора часа после ухода королевской семьи. Историки будут долго спорить об ответственности за эту оргию убийств, а детали навсегда останутся противоречивыми. Кажется вероятным, что во время суматохи король не отдал приказа о прекращении огня, когда покидал дворец. К тому времени, как передали сообщение о том, что швейцарским гвардейцам следует отступать и присоединиться к нему в Собрании (послание, которое вполне могло не дойти) дворец подвергся штурму, и началось сражение. Возможно, первый выстрел сделал кто-то из швейцарцев. В любом случае, республиканцы были убеждены, что король приказал швейцарцам их уничтожить. И наверняка швейцарцы дорого отдавали свои жизни...
Так начались убийства, после чего Тюильри превратился в хаос. Там все было залито кровью: валялись трупы, отрубленные конечности, сломанная мебель, разбитые бутылки. Людей выбрасывали из окон, убивали в погребах, конюшнях и чердаках, и даже в часовне, куда бросились некоторые в поисках убежища, и тщетно моля их не трогать, потому что они не стреляли. Бунтовщики взломали гардеробную короля. Они вытирали заляпанные кровью о разорванные бархатные мантии, которые когда-то сияли золотом и геральдическими лилиями. Потом нападавшие победно расхаживали по городу с пиками, на которых с равной степенью вероятности могли оказаться клочок швейцарской формы или кусок человеческой плоти. Молодая женщина по имени Мари Грошольц, ученица скульптора, специализирующегося по восковым фигурам (она останется в истории как мадам Тюссо), никогда не забудет гравий, заляпанный пятнами крови и усыпанный "ужасающими предметами", когда "багряное солнце" поднималось по небу. Многих из тех, кто попытался бежать, будь то швейцарцы или придворные, рубили конные жандармы на площади Людовика XV. Париж превратился в одну огромную бойню. Канавы были заполнены трупами швейцарцев, обнаженных и часто истерзанных. Путники получили душевные травмы при виде стоявших на коленях людей, которые просили о милости перед тем, как их забивали до смерти.
Человеческая порядочность победила в одном случае. Пришедшие в ужас фрейлины, которых оставили во дворце, сжались вместе в покоях дофина с закрытыми ставнями. Однако по предложению Полины де Турзель сами комнаты осветили, чтобы женщин не приняли за врагов. Когда ворвались санкюлоты, они увидели в зеркалах отражения освещенных пламенем свечей женщин. С криками "Мы не убиваем женщин" и "Вставайте, вы, шельмы, нация вас прощает", - санкюлоты пощадили, по крайней мере, их.