Цитаты из книги Мария Антуанетта. Жизненный путь

Прощания (она уже рассталась с матерью и готовилась покинуть брата на следующее утро) приводили ее в отчаяние. В этом Мария Антуанетта не проявляла оригинальности. Во время путешествия на юг Мария Каролина очень расстроилась на последнем австрийском аванпосту. Людовик XV, отправляя в путь свою любимую дочь, мадам инфанту, в 1748 году, немного проехал вместе с ней. Затем король обнял ее, она плакала. Наконец, Людовику хватило мужества сказать ее вознице: "В Мадрид". Сам он вскочил в собственную карету с криком: "В Версаль!" По воспоминаниям, дофина, в свою очередь, расплакалась, пересекая границу владений матери, и воскликнула, что боится больше никогда не увидеть императрицу.

C этим можно сравнить привязанность многих романтично настроенных коронованных особ к памяти несчастной королевы. Людвиг Баварский сделал Линденхоф, свой любимый дворец, копией Трианона. Императрица Евгения, не имевшая никакой связи с Марией Антуанеттой, за исключением ранга, посвятила себя поиску вещей Марии Антуанетты для Всемирной выставки 1867 года. Однако, если судить задним числом, с наибольшей силой к Марии Антуанетте тянуло Александру, последнюю русскую царицу. У Александры на письменно столе в Зимнем дворце стоял портрет Марии Антуанетты. Имелся гобелен с изображением королевы и ее детей, сделанный с портрета мадам Виже-Лебрен и подаренный президентом Франции. Гобелен висел в Александровском дворце в Царском Селе, в угловой гостиной царицы. Александровский дворец снова открылся, как музей, в 1997 году. В нем находился гобелен, вернувшийся на свое место. В официальном буклете появляется: "Мария Антуанетта Французская смотрела на этот идиллический мир с грустной и пророческой улыбкой...Александра и ее дети вполне могли встретиться со взглядом Марии Антуанетты, покидая дворец навсегда на рассвете 1 августа 1917 года". Королева уже имела возможность взглянуть "грустным и пророческим взглядом" на царицу. В 1896 году, во время государственного визита во Францию, Александре предоставили в Версале покои Марии Антуанетты. Она сама была рада, но подобная организация размещения была встречена с "подавляемым ужасом" ее окружением, которое посчитало ассоциацию "зловещей".

Ла Марк тщетно пытался убедить "не ждать ответа (из Австрии), который может прийти слишком поздно", а отправить еще одного курьера. Его письмо от 14 сентября полно отчаяния: "Они в Вене должны понять, как будет болезненно для императорского правительства, я могу даже сказать, как будет удивительно, если в истории когда-нибудь запишут: в сорока лье от внушительных и победоносных австрийских армий августейшая дочь Марии Терезии погибла на эшафоте, и не было предпринято ни одной попытки ее спасти". Но ничего не произошло.

Причина отказа заключалась в том, что его носовой платок был испачкан кровью. Он промокал им раны престарелого виконта де Майе, одного из выживших во время ужасной бойни, которая началась в Тюильри примерно через полтора часа после ухода королевской семьи. Историки будут долго спорить об ответственности за эту оргию убийств, а детали навсегда останутся противоречивыми. Кажется вероятным, что во время суматохи король не отдал приказа о прекращении огня, когда покидал дворец. К тому времени, как передали сообщение о том, что швейцарским гвардейцам следует отступать и присоединиться к нему в Собрании (послание, которое вполне могло не дойти) дворец подвергся штурму, и началось сражение. Возможно, первый выстрел сделал кто-то из швейцарцев. В любом случае, республиканцы были убеждены, что король приказал швейцарцам их уничтожить. И наверняка швейцарцы дорого отдавали свои жизни... Так начались убийства, после чего Тюильри превратился в хаос. Там все было залито кровью: валялись трупы, отрубленные конечности, сломанная мебель, разбитые бутылки. Людей выбрасывали из окон, убивали в погребах, конюшнях и чердаках, и даже в часовне, куда бросились некоторые в поисках убежища, и тщетно моля их не трогать, потому что они не стреляли. Бунтовщики взломали гардеробную короля. Они вытирали заляпанные кровью о разорванные бархатные мантии, которые когда-то сияли золотом и геральдическими лилиями. Потом нападавшие победно расхаживали по городу с пиками, на которых с равной степенью вероятности могли оказаться клочок швейцарской формы или кусок человеческой плоти. Молодая женщина по имени Мари Грошольц, ученица скульптора, специализирующегося по восковым фигурам (она останется в истории как мадам Тюссо), никогда не забудет гравий, заляпанный пятнами крови и усыпанный "ужасающими предметами", когда "багряное солнце" поднималось по небу. Многих из тех, кто попытался бежать, будь то швейцарцы или придворные, рубили конные жандармы на площади Людовика XV. Париж превратился в одну огромную бойню. Канавы были заполнены трупами швейцарцев, обнаженных и часто истерзанных. Путники получили душевные травмы при виде стоявших на коленях людей, которые просили о милости перед тем, как их забивали до смерти. Человеческая порядочность победила в одном случае. Пришедшие в ужас фрейлины, которых оставили во дворце, сжались вместе в покоях дофина с закрытыми ставнями. Однако по предложению Полины де Турзель сами комнаты осветили, чтобы женщин не приняли за врагов. Когда ворвались санкюлоты, они увидели в зеркалах отражения освещенных пламенем свечей женщин. С криками "Мы не убиваем женщин" и "Вставайте, вы, шельмы, нация вас прощает", - санкюлоты пощадили, по крайней мере, их.

Наконец, Мария Антуанетта легла на небольшую белую кровать, на которой должны были состояться роды. Затем, "ровно в четверть второго по моим часам она успешно родила мальчика". Король подчеркивает это. Для находившихся снаружи прошли пятнадцать минут напряжения. Затем одна из придворных дам королевы, в огромном возбуждении и растрепанная, выбежала к ним и закричала: "Дофин! Но вы не должны пока это говорить". Внутри покоев Мария Антуанетта еще не знала пол ребенка и по воцарившейся тишине предположила, что снова родилась девочка. Новость сообщил сам Людовик. Вот его слова, которые он потом занес в дневник: "Мадам, вы исполнили наши желания и желания Франции, вы - мать дофина".

В дальнейшем о беспокойстве королевы ходил трогательный рассказ. "Вы видите, что я веду себя очень хорошо, - сказала она. - Я ни о чем вас не прошу". В этот момент король решил, что пришло время прекратить ее агонию. Держа ребенка, со слезами на глазах, он сказал жене: "Монсеньер дофин просит разрешения зайти". Тем не менее, фактические слова Людовика XVI - поскольку следует отдавать предпочтение его собственным записям о том, что он сказал - менее игривы, но в некотором смысле более трогательны. Они официально свидетельствуют: Мария Антуанетта, наконец, добилась того, ради чего ее, иностранную принцессу, и отправляли во Францию. Для этого требовалось одиннадцать с половиной лет. Она родила наследника - наполовину Габсбурга, наполовину Бурбона.

Марии Антуанетте пришлось выучить, как приветствовать каждое входящее лицо во время официального утреннего "toilette". Подходящим мог быть простой кивок, наклон тела, или - что считалось высшей степенью милости, в случае принца или принцессы крови - притвориться, будто встаешь, на самом деле не вставая. Тот факт, что любой человек, обладающий соответствующим правом, мог решить присутствовать без предварительного уведомления, также бесконечно осложнял рутинный "toilette". Мария Антуанетта сама не могла ни к чему протянуть руку. Передача дофине (или королеве) предметов одежды, которые она наденет на себя, являлась ревностно охраняемой привилегией.

Передачу невесты всегда трудно организовывать. Острова для этой цели подходили прекрасно и считались правильным выбором для тех, кто уже подписал брачный контракт и прошел церемонию бракосочетания Марию Жозефу Саксонскую, предыдущую дофину, передавали на этом же острове двадцать три года назад. Когда Марию Аделаиду Савойскую в возрасте десяти лет привезли ко французскому двору, как невесту наследника Людовика XIV, после долгих размышлений было решено использовать горбатый мостик на крутом склоне. Карету установили так, чтобы задние колеса стояли в Савойе, а лошади и передние колеса - во Франции. Дверцы открывались на нейтральной территории как раз в центре моста.

Как при любом отделении детей от родителей во имя идеологии, целью было переучить (с промыванием мозгов) бывшего дофина. Ужас разрывал сердце семьи. Прокурор Коммуны Шометт объявил в предыдущий год: "Я хочу дать ему (Луи Шарлю) какое-то образование. Я заберу его от семьи, чтобы он забыл о своем ранге". Воплощение этой политики в жизнь означало, что любимое дитя Марии Антуанетты, балованного и оберегаемого мальчика ( так в восемнадцатом веке воспитывались лишь немногие дети) передали в совершенно другие руки: грубому сапожнику Симону. Предполагалось, что новый опекун закалит маленького Капета и сделает его более жестким. Он приступил к выполнению обязанностей. Мальчика били за плач, поэтому через некоторое время он прекратил плакать. Ему давали вино, Луи Шарль пьянел и забавлял тюремщиков. Его учили их грубому языку, нецензурной брани, а поскольку это доставляло им удовольствие, бывший дофин стал так говорить. Это был просто жестокий способ укрощения детей народа, а Луи Шарля считали первым кандидатом на укрощение.

Вина в целом возлагалась на одного человека - королеву. Ее летом 1787 года стали уничижительно называть мадам Дефицит. Но на самом деле истинная проблем заключалась в количестве французских особ королевской крови, с нынешним или будущим правом на собственных придворных. У короля было два брата с женами, которые не делили придворных. Имелось два племянника короля, сестра короля, остающиеся в живых тетушки короля и, конечно, его собственная растущая семья. Проблема заключалась в том, что урезание доходов и экономию с негодованием восприняла аристократия, которая привыкла смотреть на свои должности, как на неотделимое право. Даже апатичный Людовик XVI был потрясен, когда у него создалось впечатление, будто герцог де Куаньи собирается ударить своего монарха после получения новости о роспуске его окружения. Герцогом де Полиньяком все восхищались за то, что он так "покорно" воспринял уничтожение его должности начальника почт. Тем не менее, он наверняка мог чем-то пожертвовать ради монарха, который так его продвигал. Бесенваль, со своей стороны, считал отвратительным то, что кто-то может в любой день лишиться своих "владений". Как он писал "подобные вещи раньше случались только в Турции". В то же самое время экономия никак не помогала решить истинную проблему, которая лежала в центре всего. К 1788 году расходы двора составляли от 6 до 7 процентов всей расходной части национального бюджета. Зато 41 процент уходил на обслуживание национального долга. После уничтожения "Не Способных", как их называл Лафайет, необходимость правильного налогообложения аристократии (она до этого была освобождена от налогов) и должной административной системы для его осуществления, стала острой, как никогда.

Девочка, о которой идет речь, не обладала легким характером. На ее портрете, написанном в тот год, видны большие глаза матери, но и также маленький рот с опущенными вниз уголками. Создается впечатление определенного уныния и подавленности, что подтверждается прозвищем "Серьезная Муслина". Она также была надменной и высокомерной, что очень типично для Бурбонов. Хоть граф д'Эзек, как француз, утверждал, что требуется исправлять "австрийскую гордость" ее матери, на самом деле все обстояло как раз наоборот. Именно Мария Антуанетта, осознавая ужасные результаты бесконечных почестей, оказываемых Детям Франции придворными, желающими продвинуться, предпринимала различные меры для обуздания надменности и высокомерия дочери. Для совместной игры привозили бедных детей. Мадам Виже-Лебрен, которая несколько раз писала портреты младшей Марии Терезии, рассказывала, как однажды вместе с девочкой посадили обедать крестьянского ребенка, и королевской дочери велели оказывать почести. В другой раз королева раздала ее игрушки нуждающимся. В результате, что неудивительно, Мария Терезия гораздо больше любила отца, который ее не критиковал и окружал обожанием. В одном печально известном случае аббат де Вермон был глубоко шокирован реакцией Марии Терезии на падение Марии Антуанетты с лошади. Услышав новость, девочка всего лишь спросила, не угрожала ли матери опасность смерти, а потом добавила: "Меня бы это не взволновало". "Madame Royale не понимает, что королева могла бы умереть", - ответил Вермон. Когда Мария Терезия снова заявила о своем безразличии, Вермон в неверии спросил: "Madame Royale, конечно, не понимает, что такое смерть?" "О, я прекрасно знаю, что это такое, - последовал ответ. - Вы больше не видите этих людей. Я бы больше никогда не видела королеву". После последовавших упреков Мария Терезия отказалась изменить свою позицию, и заявила, что была бы абсолютно счастлива никогда больше не видеть мать, потому что тогда смогла бы делать, что захочет.

Было бы преувеличением поставить чтение в список удовольствий королевы. Она так никогда и не пристрастилась к нему после неудачного позднего начала. Как и большинство европейских женщин ее времени и класса, Мария Антуанетта наслаждалась чтением легких романов, так называемых "будуарных книг". Ссылки в ее письмах, обращенных к матери и брату, на более серьезную литературу явно преследуют цель произвести на них впечатление. (В одном отмечено, что она "довольно далеко продвинулась" в чтении протестанта Хьюма через четыре года после того, как хвасталась, что начала его читать).

Возможно, Мария Антуанетта получила и физические травмы в результате родов, открылось внутреннее кровотечение, потому что акушера для нее выбирали, в основном, благодаря его связям, а не квалификации. <...> Когда, наконец, заметили, что Мария Антуанетта лежит без движения, несколько сильных мужчин сорвали забитые гвоздями ставни, и зимний воздух ворвался в комнату, спасая ее. (На самом деле, этот подвиг Геракла совершил не Людовик XVI, как иногда предполагается, хотя он, несомненно, обладал достаточной физической силой...)

На протяжении периода ожидания, естественно, поддерживалась связь с Марией Терезией, которую заранее назначили крестной матерью. Испанский король Карл III был выбран крестным отцом. Это означало, что императрица получает право выбора имени ребенка - заранее, поскольку крещение детей королевской крови проводилось сразу же после рождения. Совершенно очевидно, что имя принца Бурбонов должно являться вариантом имени Людовик. Нежелательная девочка определенно будет названа французской версией имени знаменитой бабушки. Ведь императрица требовала, чтобы все ее старшие внучки назывались в ее честь. (Это означало, что, в конце концов, шесть принцесс в различных странах оказались названы именем Мария Терезия)