Цитаты из книги Чужой на земле

Звезды ровно горят в темноте своего поля, части моего мира. Я задумываюсь на мгновение обо всем, что было сказано об очаровании небесного свода. Миллион слов, написанных, сказанных и превращённых в фотографии, которыми лётчики, рискуя, что их обвинят в сентиментальности – проклянут страшным проклятием, – пытаются рассказать о том, что видели. Очарование не передаётся бумагой, чернилами, словами или даже светочувствительной плёнкой, но то, что люди рискуют быть проклятыми, уже что-то говорит о том, какое зрелище ждёт путешествующего по высотам. Облака, звезды и радужная арка – лишь слова. Небо, в конце концов, можно просто назвать интересным местом. Моё любимое небо.

Если бы это было настоящее Устройство [ядерная бомба] во время настоящей войны, то сейчас [когда она якобы летит вниз] противнику было бы лучше, если бы все дела у него были уже улажены. … И вот уже слишком поздно. Мы можем объявить перемирие, мы можем вдруг понять, что люди под висящей в воздухе бомбой на самом деле, в глубине души, наши друзья и наши братья. Мы можем вдруг ясно увидеть всю глупость наших разногласий и средств их разрешения. Но Устройство [ядерная бомба] уже начало своё падение. Чувствую ли я сожаление? Чувствую ли я какую-то грусть? Я их чувствую с того момента, как впервые увидел установленную у меня под крылом учебную Форму. … Но это мой долг, и моё единственное желание – служить всеми силами своей стране, оправдываюсь я перед собой. Мы никогда на самом деле не будем использовать Устройство. Моими целями будут только военные объекты. … Есть точка, где даже самое ревностное оправдание становится пустым жестом. Я просто надеюсь, что мне не придётся бросать один из этих отвратительных предметов на живых людей.

…ни один двигатель без предупреждения не взрывается. Полёт безопасен, а полёт на одномоторном штурмовике безопаснее всех полётов. Я бы предпочёл летать из одного места в другое, а не ездить на невероятно опасном устройстве, называемом автомобилем. Когда я лечу, я полагаюсь на собственное умение, и на меня не действуют переменные: другие водители, лопнувшие на скорости шины, сигналы железнодорожного переезда, ломающиеся когда не надо. Когда я изучил свой самолёт, когда я знаю аварийные операции и меня ждёт кресло-катапульта, он – во много раз безопаснее автомобиля.

Это немножко, даже больше чем немножко, похоже на прогулку, эта работа управлять самолётами. Я пролетаю над французскими и немецкими городами в десять часов утра и думаю обо всех людях там, внизу, которые трудятся, чтобы заработать себе на жизнь, в то время как я легко и беззаботно протягиваю над ними свой инверсионный след. Я чувствую себя виноватым. Я лечу на высоте в 30 000 футов, делая то, что мне нравится делать больше всего на свете, а они там в запарке и, вероятно, совсем не чувствуют себя подобными богам. Такова их судьба. Они бы могли быть лётчиками-штурмовиками, если бы захотели.

Моя любовь к этому самолёту рождена не красотой, поскольку «Тандерстрик» нельзя назвать красивым самолётом. Моя любовь рождена уважением к его лётным качествам. Мой самолёт, раз уж я даю ему жизнь, ожидает, что я буду летать на нем хорошо и правильно. Моя машина простит меня за то, что мне иногда приходится заставлять её делать то, что у неё не получается делать гладко, если у меня для этого есть причины. Но если я буду постоянно заставлять её летать так, как летать она не приспособлена, превышая скорость, с перегревом, рывком давая газ, резко дёргая органы управления, то однажды она хладнокровно убьёт меня. Я уважаю свою машину, и она в ответ уважает меня.