Цитаты из книги Świąteczny dyżur

Рождество – это перерыв с ароматом хвои и блестящей мишурой, в который, нравится нам это или нет, все просто… замирает. Это временный апокалипсис, когда привычное поведение сменяют лихорадочное веселье и приторная доброжелательность, и на бесконечно долгую неделю будничная рутина идет к чертям, уступая место странным, обязательным к соблюдению ритуалам. Приходится играть в настольные игры со своими родителями, этими кровными незнакомцами, которых весь остальной год намеренно избегаешь. Праздничный ужин словно превращается в соревнование, в котором с каждым съеденным килограммом мяса или сыра ты получаешь новый уровень. И, чтобы справиться с нарастающим напряжением от продолжительного контакта с близкими родственниками, ты уже не просто заигрываешь со спиртным, а вступаешь с ним в самые настоящие садомазохистские отношения. Это экстравагантная версия реальной жизни, альтернативная реальность, в которой веселье обязательно и, судя по всему, является исключительно результатом сочетания игр в шарады, кислотного рефлюкса, вмятин на диване и сдерживания злости. И все это становится возможным потому, что – спасибо младенцу Иисусу – не надо идти на работу. Ну… большинству не надо.

В отделении гинекологии разыграли Тайного Санту, и мне не посчастливилось вытянуть мистера Риббонса. Неприятно, когда приходится тратить десятку на человека, презирающего во мне все – от почерка до узлов на галстуке – и которого я, что совершенно логично, презираю в ответ. Я мог бы купить ему какую-нибудь хрень, которую он ненавидит, но он сразу же ее выбросит, и победой это назвать будет сложно. У Г., вероятно, помутилось в голове из-за всей мишуры: он предлагает мне купить что-нибудь милое и со смыслом, чтобы попытаться навести мосты. Я объясняю, что в фундаменте единственного моста, который хотел бы навести, было бы спрятано тело Риббонса. Я хочу подарить ему что-то такое, что его взбесит и принесет столько неудобств, что у него случится нервный срыв. – Тогда купи ему морскую свинку. Î [Я подарил ему набор с воском и помадой для укладки волос с запахом сандалового дерева. Он, кстати, лысый. – Прим. автора.]

– Где вы работаете? – спрашиваю я, увидев в медкарте отметку о том, что она медсестра-педиатр. Она называет мне больницу, и оказывается, что я проходил в ней практику, когда был студентом. Так что мы обмениваемся историями про лифт «Отче наш». Î [Это очень древний лифт без двери, который ездит не останавливаясь между этажами по канату. Вроде подъемника на горнолыжном курорте, ну или тостера на шведском столе в гостинице. Когда он доезжает до нужного этажа, и не успеваешь вовремя спрыгнуть, ты обречен продолжить путь и в итоге проехать мимо жуткого неосвещенного чердака, существующего словно вне пространства и времени, после чего лифт продолжает свое движение и снова спускается. Оказавшись в этой пустоте, как правило, молишься о том, чтобы вернуться обратно в целости и сохранности: «Отче наш…» – Прим. автора.]

Я плетусь в раздевалку и облачаюсь в подобранную наспех «нарядную одежду»: все более тесный, но еще вполне приличный черный костюм, каким-то чудом сохранившийся со студенческих времен, а также белую рубашку, пятна на которой никто не увидит, если я не буду снимать пиджак. Ну и конечно, безвкусный аксессуар: мой верный рождественский галстук. Он изрядно обтрепался по краям, а бедный Рудольф выглядит так (как оборванец), что ему явно не помешали бы две недели в санатории. Я пробую нажать на кнопку, уверенный, что батарейка давно сдохла. Но если в моем пульте от телевизора батарейки приходится менять через неделю, этот засранец сумел спокойно продержаться целых пять лет. Он, впрочем, определенно начал предсмертно хрипеть: в издаваемых звуках уже толком и не разобрать «Jingle Bells». Скорее, это какой-то низкий, протяжный гудок, словно в море хоронят трубу. Я хватаю скальпель и избавляю засранца от мучений.

На часах четыре утра. Я съеживаюсь в кресле ординаторской, издавая звук, будто из надувной лодки выходит воздух. Бертон, младший интерн, свернулся, как круассан, на диванчике рядом. – Как твоя смена? – спрашиваю я. Немного развернувшись, он поднимает голову. Его тело измотано, лицо опухшее. Начинает говорить, но слова оказываются не под силу, поэтому он качает головой и возвращается в свой воображаемый кокон. Господи… Я надеялся полчаса попялиться в телик, а не утешать коллегу с душевной травмой. – Приятель… Ты в порядке? Он снова приподнимает голову, словно самый сонный в мире сурикат: – Торговый автомат сломался.

Работать в больнице на Рождество паршиво, но пациентам приходится хуже. Так что в следующие два дня будут приложены все усилия, чтобы отправить домой всех, кто хотя бы отдаленно в состоянии выползти или выкатиться из палаты. Пациентов «воскрешают» и переключают с внутривенных антибиотиков на таблетки, чтобы вернуть в лоно любящей семьи. И поскольку на них по-прежнему будет больничный браслет, как бонус им не придется самим наливать себе ликер, не говоря уже о том, чтобы разделывать индейку, вытирать пол или утешать ребенка, который хотел в подарок Xbox, а вместо этого получил глобус.

К счастью, в родильном отделении довольно праздничная атмосфера, и новорожденных с рождественскими именами предостаточно. Тут вам и крошка Холли, и малыш Каспар. Хотя, по правде говоря, Лесли – акушерке лет за шестьдесят – пришлось мне объяснять, что вообще такого рождественского в Каспаре. Я всегда считал его одним из тех имен, которыми нормальные люди могут назвать собаку, а представители высшего класса – восьмого по счету сына. Как оказалось, однако, я, видимо, снова не вовремя заснул на уроке и вплоть до сегодня не знал имен трех волхвов. Что ж, по крайней мере, ребенка не назвали Бальтазаром, и он может стать кем-то помимо фотографа и диснеевского злодея.

Все началось с мишуры, которую прилепили в виде ЭКГ к стене гинекологического отделения. Затем рождественскую елку украсили надутыми резиновыми перчатками и елочными игрушками, изготовленными из маточных колец. Одна из медсестер приделала к нескольким расширителям выпученные глаза и красные картонные носы, превратив их в самых отталкивающих в мире северных оленей – вам бы не захотелось, чтобы эти ребята куда-либо везли ваши сани посреди ночи. Î [Я никак не пойму, где провести черту между тем, что надо объяснять, а что – нет. Все слова мне знакомы, будь то гемоптизис (кровохарканье) или больница (большое ветхое здание, в котором эту кровь отхаркивают). Как бы то ни было, ЭКГ, или электрокардиограмма, – это зигзагообразная распечатка электрической активности вашего сердца, которую так любят использовать в заставках фильмов и сериалов про медиков. Чтобы ее получить, к груди, рукам и ногам крепят липкие электроды. Для хорошего электрического контакта мужчинам зачастую приходится предварительно брить грудь. Однажды я попросил студента-медика побрить пациента перед ЭКГ. Бог его знает, что подумал бедный пациент, когда студент пришел к нему в палату, сбрил ему щетину и подровнял бакенбарды. – Прим. автора.]