Цитаты из книги Ślepy zab?jca

I whispered into her ear, or meant to whisper – Bless you. Be careful. Anyone intending to meddle with words needs such blessing, such warning.

- Я не хотел тебя расстраивать. Успокойся.

• Да, не хотел. Тебе просто нравится знать, что ты можешь.

Постоянно поступающие, не заработанные деньги поддерживают жалость к себе в тех, у кого имеется к ней склонность.

Война - громадный костёр, пепел разносится далеко и оседает медленно.

Все на свете истории - про волков. Все, что стоит пересказывать. Остальное - сентиментальная чепуха. Все? Вот именно, говорит он. Подумай сама. Можно убегать от волков, сражаться с волками, ловить их или приручать. К волкам могут бросить тебя или других, и тогда волки съедят их вместо тебя. Можно убежать с волчьей стаей. Обернуться волком. Лучше всего - вожаком. Ни одна приличная история не обходится без волков.

Как бы мне хотелось вернуть эти бессмысленные дни, эту скуку, бесцельность, бесформенные перспективы. И они, в общем, вернулись, только теперь без особых перспектив.

Не то чтобы он сильно важничал – нет, он был недостаточно важен.

Для пережившего войну она – Война. Моя началась в первых числах сентября 1939 года и продолжалась…

Войны разражаются и умирают, но тут же – новая вспышка.

Уже зацвели голубые пролески, проклюнулись нарциссы, рвутся к свету бог весть откуда явившиеся незабудки. Ну вот опять – растительная толкотня и давка. Им не надоедает: растения ничего не помнят – вот в чем дело. Не помнят, сколько раз уже проделывали все то же самое.

Празднуют. Что празднуют? Войну. Войны нет. Она закончилась. Они празднуют следующую. Она на пороге. Те, кто это отрицает, – чокнутые, витают в облаках, а на земле ее уже чуешь.

– У меня нет садоводческого дара, – говорила я Уинифред. – Не то что у тебя. Привычка притворяться некомпетентной стала второй натурой, я и не задумывалась.

У Лоры была одна невероятная способность – она разрушала, сама того не желая. И никакого уважения к чужой территории. Все мое становилось ее: авторучка, одеколон, летнее платье, шляпка, расческа. Мог ли в этот список попасть и мой еще не рожденный ребенок?

Кто-то убрал с Лориной могилы осеннюю сырую листву. Теперь там лежал букетик белых нарциссов, уже увядших, завернутых в фольгу. Я их подобрала и выкинула в ближайший мусорный бак. Кто оценит эти подношения – что они себе думают, эти Лорины поклонники? Более того, кто, они думают, должен за ними убирать? Весь этот цветочный хлам – знаки поддельного горя, которыми они тут все замусорили.

Даже те моменты, когда они спорили, ссорились, расставались, страдали, воссоединялись. Им нравилось кромсать, пить кровь друг друга. Мы разрушали себя, думает она. Но как еще можно было тогда жить – где, кроме руин?

Тем не менее доктор был оскорбительно игрив.

Я пишу за кухонным столом – медленно, словно гравирую. Ручка тяжела, ею трудно царапать – будто гвоздем по цементу.

Если замедлить шаг, обязательно пристроится мужчина. Мушиные липучки, звала Рини некоторых девушек. Мужчин от них приходится отскребать.