Będzie bolało

Среди всех предсказуемо «уморительных» комментариев, которые говорили мне пациенты, один сказал нечто на удивление проницательное: «Забавно – никогда не думаешь о том, что врачи тоже болеют».
Это действительно так, и мне кажется, что это часть чего-то большего: пациенты не воспринимают врачей как людей. Вот почему они так охотно жалуются, когда мы ошибаемся или выходим из себя. Вот почему они готовы наброситься на нас, когда мы наконец принимаем их в семь вечера в загруженный день, даже не задумываясь о том, что мы тоже предпочли бы находиться у себя дома. Такова обратная сторона, когда хочется верить, что врач не способен допустить промах, что он не в состоянии ошибиться с твоим диагнозом. Им не хочется думать, что медицина – это лишь одна из профессий, которой любой на планете в состоянии научиться, которую мог выбрать в качестве своей карьеры даже их недалекий двоюродный брат.

Раз уж ты поступил в мединститут, то почему бы не окончить его и не стать интерном, а потом старшим интерном, а потом ординатором, а потом, раз уж на то пошло, и старшим ординатором, после чего ты уже практически консультант. Никакой необходимости в таком количестве ступеней определенно нет – подозреваю, что эта система специально была разработана так, чтобы казалось, будто до следующего звания в иерархии рукой подать. Напоминает погоню по улице за 50-фунтовой банкнотой, каждый раз уносимой порывом ветра за долю секунды до того, как ты успеваешь ее схватить. И со своей задачей она определенно справляется. Однажды я осознал – словно придя в себя после страшной аварии, – что мне уже пошел четвертый десяток, а я все еще поднимаюсь по карьерной лестнице в профессии, которую выбрал для себя 14 лет назад, руководствуясь весьма туманными причинами.
Мой пропуск и моя зарплата теперь с гордостью говорят о том, что я старший ординатор (хотя, по правде говоря, моя зарплата точно так же могла бы сказать, что я кассир в банке или довольно опытный молочник), и мои следующие несколько должностей должны стать финишной прямой на пути к званию врача-консультанта. А жизнь консультанта, по правде говоря, казалась мне весьма привлекательной перспективой. Зарплата растет, количество рабочих часов снижается. Дежурства на телефоне из дома, многочисленные выходные. Никто не заставляет меня принимать пациентов в урогинекологической клинике. Мое имя написано заглавными буквами в самом верху родительского завещания (наверняка с последующим примечанием «знаете, а он ведь консультант-гинеколог»). Самое же главное – это стабильность: работа, на которой можно оставаться столько, сколько я сам пожелаю, на которой мне не придется собирать чемодан, как только я запомню код от замка в раздевалке.

То и дело у меня в памяти всплывал тот самый ординатор, который сказал мне, когда я еще был студентом, что акушерство и гинекология – простая специальность. Лживый мудило.

Я объяснял пациентам, что им нужно начать принимать лекарства от гипертонии, в то время как прикрепленное к моей руке устройство гордо демонстрировало, что у меня самого давление значительно выше, чем у них.
Среди всех предсказуемо «уморительных» комментариев, которые говорили мне пациенты, один сказал нечто на удивление проницательное: «Забавно – никогда не думаешь о том, что врачи тоже болеют».
Это действительно так, и мне кажется, что это часть чего-то большего: пациенты не воспринимают врачей как людей. Вот почему они так охотно жалуются, когда мы ошибаемся или выходим из себя. Вот почему они готовы наброситься на нас, когда мы наконец принимаем их в семь вечера в загруженный день, даже не задумываясь о том, что мы тоже предпочли бы находиться у себя дома. Такова обратная сторона, когда хочется верить, что врач не способен допустить промах, что он не в состоянии ошибиться с твоим диагнозом. Им не хочется думать, что медицина – это лишь одна из профессий, которой любой на планете в состоянии научиться, которую мог выбрать в качестве своей карьеры даже их недалекий двоюродный брат.

Сегодня пациентка назвала своего ребенка в мою честь. Это было запланированное кесарево вследствие ягодичного предлежания, и, приняв роды, я сказал: «Адам – хорошее имя». Родители со мной согласились – дело в шляпе.
Я говорю «Адам – хорошее имя» после каждых принятых родов, однако новоиспеченные родители впервые меня поддержали. Раньше мое имя не выбирали даже в качестве среднего. Как бы то ни было, сегодня все встало на свои места, и во второй операционной было положено начало команде Адамов, которую я так сильно заслуживал. (Не совсем уверен, однако, что эта команда будет делать, когда наконец соберется? Бороться с преступностью, может быть? Или же они бы могли просто подменять меня на дежурствах?)
Старший интерн, ассистировавший мне во время проведения кесарева, спросил, сколько родов я принял. По моим оценкам, где-то 1200. Порыскав в интернете, он сообщил мне, что в среднем 9 из 1200 рожденных в Великобритании детей называют Адамом. Получается, что как минимум 8 пар родителей передумали из-за меня называть своего ребенка в мою честь.

Моральная дилемма. В операционную требуется кто-то опытный – пятница, на часах 16.55, а дело явно потребует уйму времени. Сегодня в программе экстренная операция по устранению внематочной беременности, и в операционной ждут именно меня. Время выбрано особенно неудачно, потому что сегодня у меня свидание. На самом деле не просто свидание. Свидание в каком-нибудь дорогом местечке с целью извиниться за полдюжины отмененных в последнее время свиданий, а также залатать растущую трещину в наших отношениях. Так что это свидание с двух больших букв. Я успею, если закончу к 18.00. Время начала операции – 17.45. Вечерний ординатор застрял в отделении неотложной помощи и не может меня подменить.
Считается, что лучше всего в таких случаях проводить лапароскопию – у меня на нее уйдет час работы, у пациентки останутся несколько крошечных дырочек на теле, и уже завтра она сможет отправиться домой. Либо же я могу быстренько сделать разрез на безупречном животе этой 25-летней девушки, приговорив ее к огромному шраму и длительной госпитализации, – однако тем самым получив возможность уйти с работы вовремя и сохранив свои отношения. В конце концов, может, этой пациентке по душе больничная еда? После минутных колебаний я все-таки прошу медсестру принести набор для лапароскопии.