Почему он зовется медовым? Lune de mie, медовый месяц - будто месяц - луна - не холодный безвоздушный шар из рябого камня, а сочная, золотистая, душистая - сияющая медоточивая слива, желтая, что тает во рту, исходит соком, как желание, - от сладости зубы ноют. Словно теплый прожектор плывет - не в небе, внутри тебя.

Ричард все меньше казался мне мужчиной с кожей и прочими органами, все больше - огромным запутанным клубком, который я, точно околдованная, обречена ежедневно распутывать. И всегда безуспешно.

Я обратила внимание на не предупредил: неужели я так опасна? Разве что как овца, думаю я теперь. Овцы так глупо попадают в беду: сбиваются в кучу на скале, или окружают волки, и пастуху приходится рисковать жизнью и спасать стадо.

Все равно, все равно. Вечный ответ молодых. Мне, конечно, не все равно. Меня волновало, что подумают люди. Всегда волновало. В отличие от Лоры, мне не хватало храбрости стоять на своем.

Ее мучил вопрос о местоприбывании Бога. Учительница в воскресной школе допустила ошибку, сказав, Бог везде. Лора хотела знать: а на солнце есть Бог, а на луне, а на кухне, а в ванной, а под кроватью он есть? Лоре не хотелось, чтобы Бог вдруг откуда-то выскочил; учитывая его поведение, это неутрудно понять.

Море было довольно спокойное, и всё же меня тошнило, как собаку от редьки. (Почему именно собаку? Потому что у них всегда такой вид, будто они ничего не могут изменить. Вот и я тоже.)

Обманутые женщины, умершие незамужними, обречены искать после смерти то, чего не получили при жизни. Днем они спят в руинах, а по ночам охотятся на неосторожных путешественников, особенно на молодых людей, что имеют глупость отправится в те места. Женщины набрасываются на них и высасывают из несчастных жизненную силу, превращая в послушных зомби, что удовлетворяют все чудовищные желания голых покойниц.

Ты сегодня необычайно груб.
Самозащита, говорит он.

Я волнуюсь за тебя. Мне это снится. Все время волнуюсь
Не волнуйся, дорогая, отвечает он. А то похудеешь, и твои прелестные сиськи и задик сойдут на нет. И кому ты будешь нужна?

Мое сердце - товарищ в бесконечном форсированном марше, мы в одной связке - невольные заговорщики в интриге или маневре, над которой не имеем власти.

Завтрак в ореоле прощения: кофе с прощением, овсянка с прощением, прощение поверх тоста с маслом.

Никто не рождается таким самоотверженным: это достигается жесткой самодисциплиной, подавлением природных инстинктов.

Быть может, искали в ней страсти; рылись, точно в таинственной посылке - подарочной коробке, на дне которой в шуршащую бумагу спряталось нечто, о чем они всегда мечтали, но никак не могли ухватить.

Теперь лестница. Я безумно боюсь с них свалиться - сломать шею и распластаться внизу, выставив нижнее белье, постепенно растекаясь мерзкой лужицей, пока кто-нибудь не вспомнит обо мне и не придет. Очень неуклюжая смерть.

В ночной рубашке, взмокшая от страха, отброшенного, словно ветки на ходу, я заставила себя вылезти из смятой постели; затем через силу совершила ежедневные утренние обряды - церемониал, что делает нас нормальными с виду и приятными окружающим.

Ей мучительно хочется прикоснуться к нему, но она не решается. Если его обнять, он расплывется, растает, распадется на куски, превратится в дым, в молекулы, в атомы. Её руки пройдут сквозь него.

Мне хотелось обнять её и выть, выть. Чтобы меня утешили. Чтобы она меня увела с собой.

На Уинифред были зеленые туфли из крокодиловой кожи, но я больше не находила их элегантными – напротив, они казались мне безвкусными. То, что раньше чудилось таинственным и обольстительным, стало обычным – я слишком много знала. Её блеск – просто эмаль, её сияние – полировка. Я заглянула за кулисы, увидела нити и подпорки, проволочки и корсеты.