Ślepy zab?jca

Time rises and rises, and when it reaches the level of your eyes you drown

В порыве он способен ради неё умереть, но жить ради неё – совсем другое дело.

Но что такое мемориал, в конце концов, если не поминовение перенесенных ран. Перенесенных и не прощенных. Без памяти - не было бы мести.

Когда нам что-то нужно - например, рука или нога, оказывается, у тела совершенно иные планы. Оно шатается, гнется под тобой, просто тает, будто снежное - и что остается? Пара угольков, старая шляпа, улыбка из гальки. Кости - хворост, легко ломаются.

Лучший способ сохранить секрет – притвориться, что его нет

Видела Тибр – желтый, будто желчь. Видела Святого Петра – правда, только снаружи. Он огромен. Наверное, я должна была видеть черные формы фашистов Муссолини, марширующих по городу и всех избивающих – они уже появились? – но я не видела. Такие вещи обычно невидимы, если жертва не ты. О них узнаешь только из кинохроник или из фильмов, поставленных много позже.

Может, она была как все – лишь выставляла напоказ то странное и перекошенное, что большинство людей скрывает, и потому их пугала.

Любовь отдает, брак покупает и продает.

Ты не гребаный Господь Бог, и земля – не твое гребаное шоссе.

В конце концов, что такое род и все прочее? Оправдание снобизму или другим недостаткам.

Почему нам так хочется себя увековечить? Даже при жизни. Подтвердить свое существование - точно собаки, что метят пожарный кран. Мы выставляем напоках фотографии в рамках, дипломы, столовое серебро; вышиваем моногаммы на белье, вырезаем на деревьях имена, выцарапываем их в туалетах на стене. И все по одной причине. На что мы надеемся? На аплодисменты, зависть, уважение? Или просто на внимание - хоть какое-нибудь?

одиночество вредно для глаз

Но мне не хватало слов все это выразить, не согласиться с тем, как мама все видит. Я еще не знала, что так все и останется, и она уйдет, считая меня хорошей девочкой, и ее мнение ярлыком пристанет ко мне, и у меня не будет шанса швырнуть этот ярлык ей в лицо (как обычно бывает между матерью и дочкой, как случилось бы, если б она жила, а я взрослела).

Вчера я отправилась к врачу - посоветоваться насчет приступов дурноты. Его заключение: у меня, что называется, сердце - будто у здоровых людей его нет.

В кафе подают тортеллини и капучино, смело их рекламируя, словно горожане издавна знают, что это такое. Теперь, правда, уже знают - вкусили хотя бы для того, чтобы иметь право фыркать.

Так или иначе, у тебя это будет еще, и не раз, стоит мне сойти с твоей орбиты.
О чем ты? Какая орбита?
Я о том, что есть жизнь после жизни, говорит он. После нашей жизни.

"Важно не лгать, а избегать необходимости лгать"

Всего через три недели Эйми упала с лестницы. Конечно, я оплакивала её. Она была моей дочерью. Но, признаюсь, я оплакивала маленькую Эйми. Я оплакивала Эйми, какой она могла бы стать, оплакивала её погибшие возможности. Но больше всего – свои ошибки.

Нельзя быть плутократом, если разорен, возразил отец. Кэлли сказала, что он может пожертвовать своим добром, какое есть. Отец сказал, что добра у него не больше, чем у неё, хотя она, конечно, очень добрая, раз даром отдается любому, кто попросит. Кэлли сказала, что он тоже в свое время не возражал против подаяний.

Любовь налетает внезапно и охватывает тебя, ты и осознать не успеваешь, а потом уже ничего не поделать. Только влюбишься – и уничтожена, как бы дело не обернулось.