Домбі і син

лощинамъ, по холмамъ, по долинамъ, по горамъ, по паркамь, по лугамъ, по огородамъ, по садамъ, черезъ каналы, черезъ рѣки, черезъ тучныя пастбища съ табунами и стадами, черезъ безмолвныя кладбища съ монументами и крестами, черезъ заводы дымными трубами, черезъ деревни съ ихъ бѣдными хижинами, черезъ площадки съ ихъ великолѣпными зданіями и куполами, — вездѣ и черезъ все летитъ оно съ громомъ, съ визгомъ, съ ревомъ, не оставляя послѣ себя никакихъ слѣдовъ, точно такъ же, какъ смерть, какъ этотъ неумолимый властелинъ всего живущаго и прозябающаго подъ солнцемъ!

— Была девочка, которую звали Элис Марвуд, — со смехом сказала дочь, оглядывая себя с жестокой насмешкой, — рожденная и воспитанная в нищете, никому на свете не нужная. Никто ее не учил, никто не пришел ей на помощь, никто о ней не заботился.и, несмотря на такое детство, она стала красавицей. Тем хуже для нее! Лучше бы ее всю жизнь травили и терзали за уродство!
Ее слишком поздно стали учить, и учили дурно. О ней слишком заботились, ее слишком муштровали, ей слишком помогали, за ней слишком следили. То, что случилось с этой девушкой, случается каждый год с тысячами. Это было только падение, и для него она родилась.

возникали какие-то мысли об этом предмете, но
к выражению их он был совершенно неспособен. К мыслям, как к привидениям
(согласно привычному представлению о привидениях), нужно обратиться с
вопросом, прежде чем они обретут ясные очертания, а Тутс давно уже перестал
задавать какие бы то ни было вопросы своему мозгу. Быть может, какой-то
туман исходил из этой свинцовой коробки - его черепа, - туман, который
превратился бы в джина, если бы имел возможность принять форму, но этой
возможности у него не было, и он подражал дыму в известной арабской сказке
лишь в том, что вырывался густым облаком и нависал и парил над головой.
Однако он никогда не заслонял маленькой фигурки на пустынном берегу, и Тутс
всегда пристально на нее смотрел.

...мы живем по-прежнему...по-прежнему, не отступая от заведенного порядка, изо дня в день, и не можем не заметить, ни проследить этих перемен...у нас не хватает мужества. Этому не обучают в школах и колледжах, и мы не знаем, как за это взяться...
...такая однообразная жизнь, изо дня в день, может примирить человека с чем угодно. Ничего не видишь, ничего не слышишь, ничего не знаешь; это факт. Мы принимаем все, как нечто само собой разумеющееся, так и живем, и в конце концов все, что мы делаем - хорошее, дурное или никакое,- мы делаем по привычке. Только на привычку я и могу сослаться, когда придется мне оправдываться на смертном одре перед своей совестью. "Привычка, - скажу я. - Я был глух, нем, слеп и неспособен на миллион вещей по привычке.

Беспомощно скользя вокруг церкви и засматривая в окна, рассвет стонет и плачет о своем кратковременном владычестве, и слезы струятся по оконному стеклу, а деревья у церковной ограды, сострадая ему, склоняют головы и ломают бесчисленные свои руки. Ночь, бледнея перед рассветом, незаметно покидает церковь, но медлит в склепах и опускается на гробы. И вот приходит день, придавая блеск часам на колокольне, окрашивая шпиц в красный цвет, осушая слезы рассвета и заглушая его сетованья; а устрашенный рассвет, следуя за ночью и вытесняя ее из последнего ее убежища, сам забивается в склепы и испуганно прячется среди мертвецов, пока не вернется отдохнувшая ночь и не прогонит его оттуда.