Насквозь

Может быть, когда-нибудь люди узнают, что единственная, а может, последняя ниточка, которая их связывает с Богом, – это больные дети; они, не ведая того, страдают за своих предков, за нас, и еще, потому что больны и слепы мы.

Кроме всего прочего, меня волновало, почему для одних жизнь ровное и гладкое поле, а другие мучаются, как Гамлет, и совсем всерьёз сходят с ума, словно какая-то сила не даёт им жить.

- Если все дети будут лучше своих родителей, представляешь,какой мир настанет! - радостно твердил он.

…Брежнев все-таки умер. Хотя никто уже не надеялся.

Возглас Достоевского: «Если Бога нет, то все позволено!» – привел меня в сильнейшее замешательство. Потому что именно конечность бытия, его смертная завершенность, как мне казалось, обращала жизнь, лишенную Бога, в текучий календарный, почти животный быт со сменой циклов, времен года, обращения солнца, земли и луны, переходом человека в земной перегной, в бессмысленность усилий, поисков и озарений. И зачем тогда душе восходить куда бы то ни было, за такой небольшой срок жизни?

Делать - означало правильно жить.

...здесь, в России, как евреи в Холокост, все надеются уехать последним поездом, цепляются за последнюю надежду и оттого погибают, раздавленные этой машиной.

Приходило какое-то новое неотвратимое осознание того, что дело не в совет­ской власти и ни в какой власти вообще. Что наше интеллигентское представление, идущее еще из прошлого, — о закрепощенном властью народе — закончилось. Оказывалось, что за имперское величие большинство людей было готово платить огромную цену. Хоть человеческими жизнями, хоть личным благополучием. Никого освобождать было больше не нужно.

Я потом долго думала о том, что у каждого есть свои границы. Что язык внутренней жизни образуется в столкновении опыта, рефлексии и необходимости самопознания. Что мысли, которые кажутся сокровенными, выговоренные вслух, могут обжигать.