Henry ja June

Да, Анаис, я думал о том, как предать тебя, но понял, что не смогу. Я хочу тебя. Я хочу раздеть тебя, хочу, чтобы ты стала чуть вульгарнее… Господи, сам не знаю, что говорю! Я пьян, потому что тебя нет рядом. Хочу, чтобы можно было хлопнуть в ладоши, и вуаля — Анаис! Я хочу владеть тобой, использовать тебя, заниматься с тобой любовью, учить тебя разным вещам. Нет, я не признаю твоих достоинств — боже упаси! Может, я даже хочу унизить тебя. Но зачем, зачем? Почему я не могу просто опуститься на колени и обожать тебя, поклоняться тебе?! Я люблю тебя и смеюсь. Тебе это нравится? Дорогая моя, во мне так много всего намешано. Сейчас ты видишь во мне только хорошее или, по крайней мере, заставляешь меня так думать. Я хочу завладеть тобой хотя бы на день. Хочу ходить с тобой повсюду и обладать тобой. Ты даже не догадываешься, как я ненасытен. И как труслив. И как эгоистичен!

У каждого из нас есть свое мнение по любому поводу. Генри высказывает его на своем языке, я — на своем. Я никогда не использую его слова. Я мыслю скорее на уровне инстинктов, это не так-то легко заметить, и все-таки мне кажется, что Генри догадывается обо всем по моему тяжелому взгляду. Мысли путаются, а Генри пытается все безжалостно препарировать, разобрать на составные части. Моя вера в чудо сталкивается с тяжелым реализмом его творчества. Генри радуется, как ребенок: «Твои глаза будто все время ждут чуда!» Захочется ли ему самому устроить для меня чудо?

Когда я сижу в кресле в его комнате, он опускается на колени, чтобы поцеловать меня, и кажется мне гораздо более странным, чем все мои мысли. Генри давит на меня опытом и умом. Я молчу. Он шепотом подсказывает, что должно делать мое тело. Я подчиняюсь, и во мне просыпаются новые инстинкты и желания. Он вошел в меня, присвоил себе, и я становлюсь бесстыдно-естественной. Меня удивляет, что я лежу на металлической кровати, а мое черное белье разорвано и измято. Мой секрет, моя тайна разрушена человеком, который называет себя «последним мужчиной на земле».

Вчера в кафе «Ротонда» Генри сказал, что написал мне письмо, а потом порвал его — оно было слишком безумным. Любовное письмо. Я восприняла известие спокойно, молча, без удивления, будто предчувствовала это. В наших отношениях так много тепла. Ничто во мне не дрогнуло, не всколыхнулось. Я боюсь этого человека, будто предчувствую, что придется столкнуться со всем тем, что так меня пугает. Чувственность Генри притягивает, его страстность, спрятанная в нежность, внезапная, неожиданная серьезность, гибкий, могучий ум манят. Генри как будто гипнотизирует меня. Я смотрю на его мягкие белые руки, на голову, которая кажется слишком большой по сравнению с телом, на слишком высокий лоб, за которым так много того, что я люблю и ненавижу, чего хочу и боюсь.

Ты просишь о невозможном. Ты хочешь узнать о мечтах, о побуждениях, о желаниях Джун. Ты никогда о них не узнаешь, по крайней мере, от нее самой. Нет, она никогда бы не смогла рассказать тебе. Но понимаешь ли ты, какую радость я испытываю, когда рассказываю ей о наших чувствах на особом языке? Это происходит оттого, что я не всегда просто живу, просто следую за своими фантазиями, — нет, я делаю перерывы, чтобы осознать. Я ослепила Джун, потому что, когда мы сидели рядом, чудо и необычность момента не просто опьянили меня, я пережила их как поэт, а не как психоаналитик, мыслящий мертвыми формулами. С творческим мышлением, которое присуще нам обеим, мы подошли к самому краю. А ты бьешься головой о стену нашего мира и хочешь, чтобы она открыла тебе все тайны. Ты хочешь силой превратить все нежное, глубокое, таинственное, неопределенное, чувственное в то, чем ты сможешь завладеть. Ты не ищешь ответа на свои вопросы у Достоевского. Ты благодаришь Бога за хаос и неразбериху, в которых живешь. Зачем же тогда тебе нужно больше знать о Джун?