The Mirror & the Light

It takes a generation, he says, to reconcile heads and hearts. Englishmen of every shire are wedded to what their nurses told them. They do not like to think too hard, or disturb the plan of the world that exists inside their heads, and they will not accept change unless it puts them in better ease. But new times are coming. Gregory’s children – and, he adds quickly, your Majesty’s children yet to be born – will never have known their country in thrall to an old fraud in Rome. They will not put their faith in the teeth and bones of the dead, or in holy water, ashes and wax.

The common folk of England live on songs and tales and alehouse jokes. Spending their pence on candles to burn before holy images, they live in the dark, and in the dark take fright. Let us say a calf is born dead. By the time the tale crosses a field, it is a calf with two heads. Cross a stream, and it is a calf with two heads, chanting backwards in Latin, and some friar is charging a shilling for a charm against it. So it goes, in half a day, from abortion to Antichrist: and somehow, everybody is poorer except the priests. Pastors warn their flock that if they do not send tribute to Rome, trees will walk and crops will blight.

На похороны собралось довольно много народу. Он, Томас, оплатил заупокойные мессы.
– Как по-вашему, будет от этого прок? – спросил он священника.
– Не отчаивайтесь насчет него, – ответил тот. – Он был человек буйного нрава, но не безнадежно дурной.
– Я не о том, – сказал он. – Будет ли Уолтеру прок от молитв? В смысле, есть ли от них прок покойникам? Бог смотрит на нас всю нашу жизнь. Уж наверное, если человек прожил так долго, как Уолтер, Господь успел составить о нем мнение? Если не знал изначально.
– На мой взгляд, это попахивает ересью, – сказал священник.
– Разумеется, поскольку бьет вас по карману. Если Господь не сомневается в собственных решениях, то что проку в ваших панихидах, четках и плате за тысячу веков месс?

Некогда, до Вулси, европейские правители считались с Англией не больше, чем с этой студенистой страной, куда никогда не ступала их нога. Англия выращивала овец, овцы были ее опорой, однако говорили, что местные женщины развратны, а мужчины кровожадны, и если не убивают в чужих землях, то разбойничают в своих. Кардинал, проявив мудрость, нашел применение этой репутации. Он заставил считаться со своей страной: хитростью и подкупом, мудростью колдуна и уловками фокусника, умением создавать из воздуха армии и золотые слитки, ворожить мечи и пики из тумана. Я сохраняю равновесие, господа, говорил он: могу вмешаться в ваши мелкие дрязги, могу пройти мимо. У короля Англии, лгал он, сундуки ломятся от золота, а за его спиной могущественная армия: англичане так воинственны, что король спит в доспехах, каждый стряпчий держит при себе меч, писарь воткнет в вас свой перочинный нож, и даже кобыла, впряженная в плуг, воинственно бьет копытом.
Не прошло и двух лет, и теперь все спрашивали: что думает Англия? Как Англия намерена поступить? Франции приходилось ее упрашивать, императору умолять. А что до войн, то кардинал их избегал. Генрих на французской земле гарцует на своем жеребце, забрало опущено, доспехи сверкают золотом, но дальше этого не шло, если не считать нескольких жалких стычек в развороченной грязи под пение боевых труб. Если война – это ремесло, говорил кардинал, то мир – высокое и благословенное искусство. Его мирные переговоры стоили иных военных кампаний, а дипломатия заставляла вспомнить о Византии. Его соглашения составили славу западного мира.