Второе дно

— Значит, ты гадала на меня, — констатировал он, опустив глаза.
Я охотно кивнула.
— Мне уже можно не напрягаться? — кривовато усмехнулся Тао.
Альциона с печки просвистела длинную музыкальную фразу в том духе, что, по крайней мере, один раз Тао напрячься придется, иначе с дочерью у него не заладится. Я чуть не поперхнулась чаем, но сделала вид, что ничего не слышала.
— Признаться, я думала, что напрягаться ты перестал еще в тот момент, когда увидел мою нерожденную дочь, — хмыкнула я.
Тао улыбнулся. Совсем как тогда, в безумную ночь бала слуг, наполненную музыкой и танцами до упада.
— Именно в этот момент я напрягся, как никогда, — признался он

Чтобы переломить чью-то волю, сначала нужно отказаться от мысли, что любой имеет право на выбор. Перестать верить, что любая жизнь ценна, что люди равны — а взамен убедить себя в том, что ты один знаешь, как лучше, и потому должен принять решение за всех окружающих оболтусов, не интересуясь их мнением. Как только ведьма переступает эту черту, ее убивают свои же, потому что человек с властью и без моральных ограничителей — хуже гранаты с разболтавшимся взрывателем. Никогда не знаешь, развалится или рванет.

Почтенную миссис Хантингтон я отыскала в прачечной, где счастливая мать являла чудеса сноровки, ухитряясь одновременно присматривать за Тобиасом, бурно протестующим против применения детских манежей, качать ногой люльку с младенцем и ритмично дергать рычаг стиральной машины. Тобиас возмущался ограничением свободы передвижения, младенец, из солидарности, — тоже, в машине хлюпало белье и поскрипывала старая рама, а на лице миссис Хантингтон ясно читалось привычное сочетание светлой материнской любви с готовностью убить за пару секунд в тишине и покое.