Цитаты из книги Mort d'un guia de riu

В темноте тропинки всегда кажется длиннее

Люди должны становиться лучше, чем они есть <...>.

Желать чего-то, ничего не имея, означает притязать на все.

Она не позвала его к себе в постель - их сблизила только ложка, которой они по очереди насыпали сахар в кофе, каждый - в свою чашку, и он прекрасно понимал, что просить чего-то большего он не в праве.

Вижу, тогда был счастлив, да, но кто знает, тот поймёт: счастье – штука преходящая, как облака.

Мысль - штука опасная. <..> Мысли целое столетие пожирали людей, которые вынашивали их, подпитывали.

Есть ли противоядие от змеиного укуса прошлого? Любовь.

Он думал, что в старости есть своя прелесть: ты доволен, что кое-что успел в жизни, и гордишься своими делами. Но сейчас, на смертном одре, ему остаётся только сожалеть, что он успел в жизни так мало, что в повседневной мелочной суете проглядел столько возможностей дружить и любить.

К друзьям и родне негодника нет уважения. А уважение — это все. Человек без уважения ничуть не лучше собаки.

Смерть, в отличие от жизни, штука простая.

Жизнь похлеще всякого боксера.

Что было, то прошло - такой у меня девиз. Жить надо сегодняшним днём.

Тебе выпадает удача, и кажется, что так будет всегда. Но не тут-то было, и если ты на это плюешь, жизнь плюет на тебя.

Покуда страх не дает о себе знать, можно совершать великие дела.

Мне ясно одно: если Гарри знал, что любит Соню, хотя никогда ее не понимал, Соня знала, что понимает Гарри, и потому сомневалась, стоит ли так уж его любить.

Вилли Хо Рег, похоже, возлюбил-таки всех своих ближних, главным образом женского пола. И особенно тех его представительниц, что совсем не походили на его жену.

Она опускала кулаки и обрушивала на него самые отборные словенские ругательства, впрочем, привычные скорее для уха итальянца, нежели словенца. «Словенцы, – напоминала ему она, – народ слишком вежливый и не придумывает себе бранных слов. Поэтому мы ругаемся итальянскими».

В тот век, когда все не означает ничего, единственное, что что достойно существования, — это пустота, очерченная тонкой, слабой контурной линией надежды, оставляющей едва различимый след в бесконечном мире безумия.

Есть ли жизнь после молодости?

Но тут меня осеняет крамольная мысль: что, если старость все же лучше смерти? Что, если старость, сопровождающуюся угасанием тела, должно принимать как благо? Разве нельзя рассматривать развитие мудрости и души как достаточную компенсацию медленной утраты физических способностей?