Что слышно насчет войны?

Это и есть настоящее мужество, господин комиссар, не смотреть как убегает твой сын, чтобы он мог спастись.

Зачем мне эта ее война? Мало, что ли, своей, чтоб ещё выслушивать, что там было у других?

- С таким акцентом, как у него, он не может быть хорошим актёром, - не сдавалась мадам Полетта.

• Знаете, мадам Полетта, - отвечал ей на это Леон, - разве я говорю, что вы с вашим акцентом не можете быть хорошей швеёй?

Если кому-то плохо, надо дать ему выговориться. Иной раз, бывает, возьмёшь его за руку. А то и обнимешь. Но есть люди, которым это противопоказано: ты их просто слушаешь, а они воображают невесть что. И заходят слишком далеко, считая, что ты начал первым.

Но можешь ли ты быть фотографом, если разложенные в ряд на земле жертвы катастрофы — люди, которых ты знаешь по имени, как и их детей; если женщина, склонившаяся над телом убитого на гражданской войне мужа, или голодный ребенок, приникший к мертвой матери, тебе не чужие? Чтобы все-таки остаться им, ты не останавливаешься, идешь сквозь крик, отбрасываешь эмоции и продолжаешь снимать, делаешь фотографии огромной силы, которые послужат свидетельством человеческих страданий.

Играть в театре нас побуждает сожаление о том, что мы никогда не были сами собой, и надежда, что наконец-то станем.

Нельзя давать актеру роль, в которой он играл бы самого себя, у него должна быть охота и возможность сыграть кого-то другого.