Везіть тіла

Ему нужны виновные. И он нашёл тех, кто виновен. Пусть и не в том, в чём их обвиняют.

Сегодня они [девственницы] такая редкость, что на их поиски отправляют единорогов.

А сейчас небо такое ясное, что можно подглядывать за святыми в раю.

Если выбрал путь, не оправдывайся.

«У Кромвеля луженый желудок – съест и не подавится», – можно услышать и от друзей, и от врагов. И в фигуральном смысле, и в буквальном. Он не откажется от ломтя мяса с кровью в любое время дня, а разбуди его ночью – голоден и тогда.

Мужчина должен управлять своими страстями.

.. может создаться впечатление, что удар о землю пошел королю на пользу. Что в этом и состояла цель. Что каждого монарха надо время от времени бить обо что-нибудь головой.

Под конец Мор стал собственным палачом. Всё писал и писал, говорил и говорил и внезапно, одним росчерком пера, прервал свою жизнь. Если на свете существовал человек, который сам себя обезглавил, этот человек — Томас Мор.

Закон признаёт: путь от мечты до замысла, от замысла до деяния недолог. Мы называем это "помышлением": мысль производит на свет деяние, деяние рождается безобразным и недоношенным.

Все наши труды, все наши ухищрения, все наши знания, истинные и показные, все государственные стратагемы, все постановления юристов и проклятия церковников, все вердикты судов, мирских и священных, — всё вместе и каждое по отдельности побеждается женским телом. Бог мог бы создать их животы прозрачными, избавив нас от страхов и ложных надежд, но, возможно, то, что растёт, должно расти в темноте.

Какова граница между правдой и ложью? Она проницаема и размыта, поскольку густо обросла слухами, домыслами, искажениями намеренными и нечаянными. Истина может ломиться в ворота и вопить на улицах, но, если она не услаждает наши зрение и слух, её удел - хныкать у чёрного хода.

Истина может ломиться в ворота и вопить на улицах, но если она не услаждает наши зрение и слух, её удел - хныкать у чёрного хода.

– Ее врач говорит, что скоро она будет лежать в могиле и больше не сможет вам досаждать.
– Она вылетит из гроба, хлопая саваном, если увидит возможность мне навредить.

Кристоф заходит к нему и шепчет:
– Сэр, на улицах говорят, что Екатерину убили. Что король запер ее в комнате и уморил голодом. Что вы прислали ей миндаль, она съела и отравилась. Что вы отрядили двух убийц с кинжалами, и те вырезали ей сердце, а когда его осмотрели, оказалось, что на нем большими черными буквами выжжено ваше имя.
– Что? У нее на сердце? «Томас Кромвель»?
Кристоф не знает, что ответить.
– Ну… Может быть, только ваши инициалы.

– Будь я королём, я бы хотел, чтобы моя власть была полностью законной, чтобы все её признавали и твёрдо защищали от любых нападок. А вы?
– Будь я королём…
Он чуть не сказал: будь я королём, я бы вас дефенестрировал.

Он почтительно говорит со старшими, не шаркает, не переминается с ноги на ногу, учтив и мягок с нижестоящими. Не шляется расхристанный, не засматривается на свое отражение в окнах, не вертит головой в церкви, не перебивает стариков, не заканчивает за них сто раз слышанные истории. Если кто-нибудь чихнёт, говорит «будьте здоровы».

Глядя, как Генрих смеётся, как молится, как скачет в окружении свиты лесной дорогой, недолго решить, что на троне тот сидит так же крепко, как и в седле. Видимость обманчива. По ночам король не может уснуть, смотрит на резные стропила, считает свои дни. Спрашивает: «Кромвель, Кромвель, что мне делать?» Кромвель, спаси меня от императора. Кромвель, спаси меня от Папы. Потом зовёт своего архиепископа Кентерберийского, Томаса Кранмера, и вопрошает: «Проклята ли моя душа?»

Порой мое воображение не поспевает за событиями, но я усердно тружусь, чтобы нагнать их.

Уже начали прибывать подарки к Новому году. Какой-то его сторонник из Ирландии прислал одеяла белой ирландской шерсти и флягу aqua vitae. Можно завернуться в шерсть, напиться до бесчувствия и уснуть прямо на полу.

Всякий конец - начало.