Интересно, думал ты, какая боль острее – от того, что уже случилось, или от того, что уже никогда не случится.

Любовь как жизнь, только длиннее.

Сумерки пронизали высокие пронзительные ноты – они будто воспламенили далёкий-далёкий горизонт.

По небу разметалась несметная стая птиц – рассыпалась, подобно пригоршне семян, по гигантскому синему фарфоровому блюду.

Ты выбираешься из прошлого. Проблески света, чувства, мысли и представления – всё это тебе предстоит открыть заново. Нет... не открыть, а переоценить. Отныне смысл твоей жизни заключается в переоценке всего хорошего – всего, ради чего стоит жить. Ты принимаешь жизнь с её неизбежным концом, берёшь её словно сложенными в молитве руками. Спокойствие твоё больше не от отчаяния, а от терпения. Твоя скорбь достойна восхищения: она утихает, как боль. Вместо неё остаётся только рубец.

Жалюзи были открыты, по Афинам гулял сильный ветер – он врывался в спальни, вороша лежавшие на столах предметы, обвевая всё и ничего, словно в поисках чего-то неопределённого, но несомненно особенного.

Красота — тень несовершенства.

Чтобы полюбить снова, тебе не надо избавляться от того, что с тобой было, – ты должен зачерпнуть из прошлого силу, которая будет нужна тебе, чтобы любить дальше.

Джордж любил язык во всех его проявлениях. Любил писать на нем, слушать его, ощущать, как он обретает звучание, срываясь с губ. То, что нельзя было почувствовать в реальной жизни, можно было ощутить с помощью языка – через чужой опыт, обозначенный на бумаге. Невероятно, но факт.

После каждой главы опустошения следует возрождение. И происходит это само собой. Происходит, даже когда нет никаких гарантий, что такого больше не повторится.

Прошлое – перепутанная паутина, похожая на рисунок, на который смотришь издалека. Мы воспринимаем будущее как завуалированное прошлое.

И тут тысячи мгновений-воспоминаний, точно птицы, хлопающие крыльями, начинают биться у тебя в голове.

Ставни закрыты на ночь и напоминают чистые страницы, которые нужно заполнить.

Странно, что порой только после смерти человека мы узнаём о нём такое, чего не знали при его жизни. Однако для живого человека даже мельчайшая новая подробность становится настолько тягостно горькой, что она разрывает на части всё, что ещё осталось от его сердца.

С этой минуты ты всегда будешь сознавать, что делаешь. И любое предчувствие будущего – радость или печаль, смятение или сожаление – отныне будет исполнено для тебя ощущением завершённости, омрачённого тенями, которые в юности ты даже не замечал. Разнообразие чувств обретает глубину восприятия. Ты станешь ценить самые ничтожные мелочи – и будешь ходить с самодовольно-радостным ощущением собственной обречённости.

Однажды, рассуждая о языке, словах и словосочетаниях, Джордж сказал: это как Помпеи – целый мир, нетронутый, хоть и заброшенный. Ты карабкаешься по словам, точно по канату, говаривал он. Провисаешь между словосочетаниями. И кидаешься с высоты букв в омут предстоящего. Язык – испитое с зеркальной водной глади твоё собственное отражение. Мы берём из него лишь то, что являем собой в настоящее мгновение.

Знаю, вам пока этого не понять, но, быть может, в один прекрасный день вы почувствуете, что впереди вас ждёт куда больше в сравнении с тем, что вы оставили позади.

Ты упал, не упав.

Жизнь её что открытое окно, а она – бабочка.

В моём конце моё начало.