Die Heilige Jungfrau vom Nil

Дождь властвовал над Руандой в течение долгих месяцев, и власть его была могущественнее, чем у короля былых времен или у нынешнего президента. Дождь – это тот, кого ждут, к кому обращают мольбы, кто решает, быть в этом году голоду или изобилию, кто предвещает многодетный брак. В первый дождь после сухого сезона дети пляшут на улице, подставляя лица долгожданным крупным каплям. Дождь-бесстыдник обнажает под мокрыми покрывалами неясные очертания девичьих фигурок. Дождь-хозяин – резкий, придирчивый, капризный – стучит по железным крышам: и по тем, что прячутся под банановыми листьями, и по тем, что ютятся в самых грязных кварталах столицы, вот он набросил сеть на озеро, затушевал чрезмерность вулканов. Дождь царит над необъятными лесами Конго – зеленым чревом Африки, дождь, дождь без конца, до самого океана, давшему ему жизнь.

– Глориоза, – сказала Иммакюле, – ты правда думаешь, что сейчас самое время для твоих политических речей? Мы что, на митинге? «Улучшение положения женщин», скажешь тоже! Если мы тут и находимся, то главным образом для улучшения положения наших семей, не ради нашего будущего, а ради будущего клана. Мы и так уже были хорошим товаром, потому что почти все мы дочери богатых и влиятельных людей и наши родители сумеют продать нас по самой высокой цене, а диплом эту цену только повысит. Я знаю, что многим здесь нравится эта игра, потому что у них нет ничего другого, что они даже гордятся этим. А я участвовать в этой торговле больше не желаю.

В самом лицее ни на кого нельзя рассчитывать. Мать-настоятельница уже заперлась у себя в кабинете, чтобы ничего не видеть. Учителя-бельгийцы будут невозмутимо продолжать свои уроки. Французы, при всей симпатии, которую они к нам, кажется, питали, – из-за нашей внешности, – будут следовать инструкциям своего посольства: не вмешиваться! Не вмешиваться! Когда убийцы набросятся на нас, кто-то скажет: «В Африке всегда так было, дикари устраивают бойню, поди разберись в этом». И даже если некоторые из них заплачут, запершись у себя в комнате, их слезы нас не спасут.

Я часто думаю, зачем нам с тобой и дальше учиться в этом лицее, в котором, как они говорят, выращивают как бы женскую элиту? Мы же в эту их элиту никогда не войдём. Мы с тобой учимся на отлично, и не потому, что самые умные, просто мы должны быть лучше всех и притворяемся, будто верим, что хорошие отметки нас защитят, что благодаря им у нас остаётся хоть какая-то надежда на будущее. <…> Диплом тутси – не совсем то же самое, что диплом хуту. Это ненастоящий диплом. Диплом – это как удостоверение личности. Если там написано «тутси», тебе никогда не найти работу, даже у белых. Квота есть квота.

Лицей предназначен только для девочек. Мальчики остаются учиться внизу, в столице. Лицей для девочек построили специально так высоко, так далеко, чтобы изолировать их, уберечь от зла, от искушений большого города. Потому что барышень из лицея ожидают блестящие партии. И надо, чтобы они подошли к замужеству девственницами, если только до того не забеременеют. Лучше пусть будут девственницами. Замужество – дело серьезное. Пансионерки лицея – это дочери министров, высоких военных чинов, бизнесменов, богатых коммерсантов, для которых замужество дочери – политика. Девочки гордятся этим: они знают себе цену. Времена, когда в цене была одна красота, ушли далеко в прошлое. И в виде выкупа их родные получат не только традиционных коров и кувшины с пивом, нет, там будут еще и чемоданы, наполненные банковскими билетами, и солидный счет в банке «Бельголез» в Найроби, в Брюсселе. Благодаря этому их семья обогатится, клан станет еще могущественнее, а племя – еще влиятельнее. Да, они знают себе цену, эти барышни из лицея Богоматери Нильской.

Увидев меня, она заплакала. Потом привстала. Солома под ней была вся в крови. «Видишь, – сказала она, – это моя кровь. Так вот и становятся женщиной. Каждый месяц мне придется сидеть взаперти. Мама говорит, что так у всех женщин. Она убирает солому, когда я ее испачкаю, и сжигает тайком ночью. А золу закапывает глубоко в землю. Она боится, что придет какой-нибудь колдун, украдет эту золу и использует ее для своего колдовства, и тогда наши поля высохнут, а у меня с сестрами никогда не будет детей, потому что наша первая кровь может навредить всей семье. Теперь нельзя будет веселиться как раньше. Я теперь женщина, должна носить покрывало. Какая же я несчастная!» Больше мы никогда не играли вместе.