La reliquia

Я горестно прошептал:
— Какая жалость! Тётушке так хотелось, чтобы отросток был сорван именно с этого дерева, Топсиус! Тётушка так богата!
И тогда мудрый философ понял, что фамильные соображения бывают столь же повелительны, как государственные, и проявил истинное величие души: он простёр руку над деревом, как бы освящая его именем науки, и произнес следующие знаменательные слова:
— Дон Рапозо, мы были с вами добрыми товарищами… Можете заверить вашу тетушку, ссылаясь на человека, к мнению которого в вопросах критической археологии прислушивается вся Германия, что ветка этого дерева, согнутая в виде венка, та самая.
— Та самая… — хрипло отозвался я.
— Та самая, которая изъязвила чело равви Иошуа Назарянина, кого потомки римлян называют Иисусом из Назарета, а иные также Христом!..
Таков был приговор германской науки! Я вытащил свою севильскую наваху и отсёк один из сучков. Топсиус снова пошёл искать в мокрой траве обломки крепости Кипрон и другие развалины, оставшиеся после Ирода, а я торжественно понёс в палатку моё сокровище. Шутник Поте, сидя на попоне, молол кофе.
— Отличный сук! — закричал он. — Так и просится, чтобы из него сделали терновый венец!.. Прямо хоть молись на него…
И тут же этот весёлый человек ловко сцепил концы колючей ветки в виде венца. Вышло удивительно похоже! До умиления!
— Не хватает только капель крови! — прошептал я, растроганный. — Господи Иисусе! Тётечка совсем обалдеет!

Но вот появился этот плотник из Галилеи — и всему пришёл конец! Отныне лицо человека побледнеет и покроется морщинами; почерневший крест, вдавленный в землю, высосет соки из роз, отнимет сладость у поцелуя, ибо новому богу мило лишь то, в чём нет красоты.
Вообразив, что бес опечален, я стал утешать его: «Полноте, в мире осталось немало гордыни, скверны, кровопролития, злобы! Не оплакивайте гекатомб Молоха: ещё долго будут сжигать на кострах евреев». Он удивлённо возразил: «Мне-то что? Кого бы там ни сжигали, не всё ли мне равно, Рапозо? Они приходят и уходят — я остаюсь!»
Так я беседовал с дьяволом и незаметно для себя очутился на Кампо-де-Сант'Ана. Нам пришлось остановиться, потому что рога Люцифера запутались в ветвях, и вдруг возле меня раздался пронзительный крик: «Полюбуйтесь, с кем связался Теодорико!!!» Я обернулся: это была тетя Патросинио. Бледная и устрашающая, передо мной стояла моя тётечка, занеся для удара руку с молитвенником… Я проснулся в холодном поту.

По мнению тётушки Патросинио, всё, что люди делают за дверями церкви, сводится к двум видам грехопадений: «бегать за мужчинами» и «гоняться за юбками»; и оба этих сладких зова природы были ей равно ненавистны!
Тётушка осталась девицей и к старости высохла, как прошлогодняя лоза. Губы её поблёкли, не узнав иных поцелуев, кроме отеческого прикосновения седых усов командора Г. Годиньо; беспрестанно бормоча у ног нагого Христа молитвы из «Часов благочестных» — эти исступлённые призывы к божественной любви, — тётушка постепенно прониклась завистливой и едкой враждой ко всем радостям любви человеческой. Она не довольствовалась простым порицанием любви как чувства низшего: нет, сеньора дона Патросинио дас Невес видела в ней нечто гнусное и брезгливо морщилась при одном упоминании слова «любовь». Благородный, истинно влюблённый юноша был в её глазах развратником! Когда она узнавала, что какая-нибудь из знакомых дам родила, она сплёвывала и шипела: «Какая гадость!» Вероятно, сама природа, создавшая два пола, казалась ей непристойной.
Тётушка была богата и любила комфорт, но не соглашалась взять в дом лакея, чтобы в кухне, в коридорах не было соприкосновения «юбок с брюками». Хотя голова Висенсии уже седела, хотя кухарка была старухой и притом заикалась, хотя третья служанка, Эузебия, давно потеряла все зубы, дона Патросинио постоянно обыскивала их сундуки и даже рылась в соломенных тюфяках: нет ли там, чего доброго, фотографии мужчины, письма мужчины, следа мужчины, запаха мужчины!
Все невинные удовольствия молодёжи: поездка на осликах в женском обществе, бережно поднесённый даме бутон розы в капельках росы, чинный контрданс в светлый день пасхи — всё это казалось тете Патросинио греховным, всё это она определяла одним словом «разврат».

"Я чувствовал, как глубокая скорбь омрачала мое сердце, когда я думал об этих будущих крестах, о которых пророчествовал консерватор с масляной прической... Так будет. Да! с этого времени, во все века в будущем, вечно будет возобновляться вокруг костров, в холоде тюремных подземелий, около лестниц на виселицы этот позор и этот соблазн, когда об'единившиеся священнослужители, знать, правители, воины, ученые и купцы будут в ожесточении убивать на вершине холма праведника за то, что тот, проникнутый величием Бога, станет учить Поклонению в духе, или, исполнившись любви к людям, провозгласит Царство Равенства!"