Цитаты из книги Das Snob-Buch

Мы привыкли смеяться над французами за их склонность к хвастовству, за то, как невыносимо они кичатся Францией, славой, императором и тому подобным; и все же сдается мне, что по своему особого рода самодовольству и кичливости английский сноб не имеет себе равных.  В тщеславии француза всегда есть что-то напряженное. Он хвастает с такой горячностью, с такими воплями и жестикуляцией, так громко кричит, что французы стоят во главе цивилизации, в центре общественной мысли и т.д., что нельзя не видеть, как в душе у бедняги смутно мелькает подозрение: а может быть, он вовсе не то чудо, каким себя провозглашает.

У английского сноба, напротив, обычно нет ни крикливости, ни громкой похвальбы, но есть спокойствие глубочайшей убеждённости. Мы лучшие, самые первые во всём мире и не собирается этого доказывать: это аксиома. И когда француз вопит: "La France, monsieur, La France, est a la tete du monde civilise!" ("Франция, сударь, Франция стоит во главе цивилизованного мира!") — мы добродушно смеемся над горяччностью бедняги. Мы — вот кто превыше всех в мире; мы так твердо в этом уверены, что когда кто-то другой претендует на первенство, нам это только смешно.

Любезный собрат- читатель, скажите, как честный человек, разве вы сами не того же мнения? Считаете ли вы француза равным себе? Нет, не считаете; вы, доблестный английский сноб, сами знаете, что нет: так же, быть может, как и ваш собрат-сноб, ваш покорный слуга.

И я склонен думать, что именно это мнение и вытекающее из него отношение англичанина к иностранцу, которого он удостаивает визитом, эта убежденность в собственном превосходстве, позволяющая каждому владельцу английской шляпы высоко держать голову повсюду — от Сицилии до Петербурга, вызывает к нам ненависть: за неё-то нас и ненавидят с такой силой во всей Европе, за неё больше, чем за все наши маленькие победы, о которых многие французы и испанцы и не слыхивали, за эту поразительную, неукротимую гордыню островитян, которая одушевляет милорда в его дорогой карете, точно так же как и лакея Джона на запятках этой кареты.

Если вы прочтёте старые хроники войны с французами, то найдёте там точно тот же тип англичанина и тот же характер народа при Генрихе V, точно ту же спокойную и властную манеру, что и у наших доблестных ветеранов, сражавшихся во Франции и в Испании.  Разве вы никогда не слыхали, как полковник Катлер и майор Слэшер беседуют о войне после обеда? Или как капитан Бордер описывает свою стычку с "Неукротимым"?

— Черт возьми этих ребят, — говорит Бордер, — они отлично воюют. Мою атаку отбивали три раза, прежде чем я захватил корабль.

— .....

Этим выражается некоторое удивление, что французы вообще могут устоять против англичан, и добродушное недоумение, что у этих бешеных, тщеславных французишек в самом деле нашлось мужество сопротивляться англичанам. Легионы таких англичан сейчас покровительствуют Европе, оказывая любезность папе, снисходя к королю Голландии и удостаивая вниманием прусские парады; когда к нам приезжал Николай, который привык ежедневно перед завтраком производить смотр четверти миллиона усатых солдат, мы повезли его в Виндзор и показали ему целых два полка по семь сотен англичан в каждом, словно говоря: "Вот, мой милый, полюбуйся на них. Это англичане, и они тебя когда хочешь побьют, как говорится в детской песенке." Английский сноб давным-давно утратил всякий скептицизм и может вполне добродушно потешаться над чванными янки или над дурачками-французишками, которые считают себя идеалом человеческой породы. Это они-то, ещё чего!

Предположим, вы желаете казаться богаче и знатнее, чем на самом деле, — вы сноб, дающий обеды.

....

Тот, кто устраивает такие приемы, — увы, как мало таких кто их не устраивает, — похож на человека, который занимает для выхода сюртук у соседа, или на даму, которая щеголяет в чужих брильянтах, — словом, на обманщика, и ему следует отвести место среди снобов.

Те, кто выходит за пределы своего круга и приглашает к себе лордов, генералов, ордерменов и других важных господ, но скупится, принимая равных себе, есть сноб - амфитрион.

...

Скаредность есть снобизм. Гостеприимство напоказ есть снобизм. Чрезмерное закармливание — тоже снобизм. Охота за титулами — тоже снобизм, но я должен сказать, что есть люди, снобизм которых много хуже, чем у тех, о ком мы говорили выше: это люди, которые могут давать обеды и совсем не дают их. Человек, которому не свойственно гостеприимство, никогда не сядет рядом со мной под одной крышей. Пусть этот несчастных гложет свою кость в одиночестве!

Домашний обед должен стать центром всей системы давания обедов. Ваш обычный обед, сытный, вкусный и доведенный до совершенства, — такой вы едите сами и на такой же следует приглашать друзей.

...

Если приятно обедать с друзьями, — а это, я думаю, подтвердить каждый, у кого здоровый желудок и доброе сердце, — то лучше отобедать дважды, нежели единожды. Для человека с малыми средствами немыслимо то и дело тратить по двадцать пять - тридцать шиллингов на каждого гостя, который садится за его стол. Люди обедают и дешевле. ..герцог Веллингтон вполне довольствовался куском ростбифа за один шиллинг три пенса и полбутылкой хереса за девять шиллингов; а если этого довольно его светлости, то почему бы и не нам с вами?

Я, например, составил себе вот какое весьма полезное правило. Когда я приглашаю на обед двух-трех герцогов и маркиза, то угощаю их куском говядины или бараньим окороком с гарниром. Вельможи благодарят за такую простоту и очень ее ценят.

...

Я вовсе не желаю, чтобы их милости угощали меня таким же манером. Их сану подобает великолепие, так же как нашему с вами (будем надеяться) — скромный достаток. Некоторым судьба предназначила кушать на золоте, другим же — довольствоваться фарфором с китайским рисунком. И будучи вполне довольны полотном (даже смиренно благодарны, ибо оглянись, о Джонс, и воззри на мириады обездоленных) в то же время, как светские гранды украшают себя батистом и кружевами, мы, конечно, должны считать несчастными, завистливыми глупцами тех жалких "красавцев Тиббсов", что выставляют напоказ кружевную манишку — под которой нет ничего. Несчастные и глупые вороны, влачащие за собой павлинье перо в подражание великолепным птицам, которым от природы предназначено выступать по дворцовым террасам, развернув веером пышный сверкающий на солнце хвост.

Вороны в павлиньих перьях — это снобы нашего общества, и нигде и никогда со времени Эзопа не было такого множества снобов, как теперь, в нашей свободной стране.

Если и вы, человек среднего общественного слоя, тоже сноб, — вы, кому никто особенно не льстит, вы, у кого нет приживалов, кого не провожают с поклонами до дверей лакеи и приказчики, кому полисмен велит проходить не задерживаясь, кого затирают в светской толпе и среди братьев наших снобов, — то судите сам, насколько труднее избежать снобизма человек, который не имеет ваших преимуществ и всю жизнь окружен поклонением, перед кем все унижаются, — судите сами, как трудно кумиру снобов не сделаться снобом самому.