Цитаты из книги Daniel Martin

Её отказ оскорблял в нём некое чувство архетипически верного развития драмы.

Его не так сильно трогала сама музыка, но она несла с собой глубочайшее проникновение в иные языки, иные системы понятий, помимо языка слов.

Попытка выломиться из мифа о самой себе и попасть в миф, созданный Рабле.

Он, наверное, сказал бы, что повзрослел...но оводы не взрослеют, они просто умирают.

Ты существуешь как-то вне времени. В реальности большего масштаба, помимо иллюзии, которую мы называем временем. Там, где всегда существовал. Не существует прошлого или будущего. Знание истории, хронологии представляется такой же ширмой, как та, о которой я только что вам говорил. – Он опять им улыбнулся. – Это ничего общего не имеет с мистицизмом. Это почти физическое ощущение, что-то скрытое в самой природе вещей.

Полагаю, викторианцы столь долго предавали театр анафеме и всячески кастрировали его потому, что понимали — драма намного ближе к неблаговидной реальности, чем роман. Она прилюдно выдаёт секреты, выбалтывает тайны чужакам; реплики доносятся не анонимной строкой печатной страницы, не в уединении, подобном тому, в каком совершаются естественные отправления или противоестественные сексуальные забавы, не в глубине одинокого ума, а мужчинами и женщинами, выступающими перед широкой аудиторией.

Чувство вины, как и порядочность, — слишком привлекательный и удобный предлог, чтобы не воспользоваться им к своей выгоде.

Он смотрел на себя как на человека, который глубоко чувствует искусство, но сам не обладает талантом это искусство создавать; так чувствуешь себя перед великими композиторами и исполнителями музыкальных произведений, перед великими художниками; такое чувство он раз или два испытывал, наблюдая актёрскую игру на экране, на сцене: обладаешь способностью убедиться в превосходстве чьей-то гениальности… и в то же время — измерить степень своей собственной бесталанности.

Текст ведь всего лишь отпечаток, след, оставленный прошедшим по тропе зверем, теперь укрывшимся где-то в глубине леса; к тому же, если вспомнить о природе самого языка, это след, оставшийся в гораздо большей степени в мыслях читателя, внутри его мозга (а это тоже — лес своего рода), чем вовне, как это бывает с извне воспринимаемыми видами искусства, такими как живопись или музыка.

Иногда важнее принять решение, чем быть уверенным в его правильности.

Если говорить о предпочтениях, для меня главное направление современного романа начинается с Генри Джеймса и идет через Вирджинию Вулф к Набокову; все они – такие разные – принадлежали к одному братству, тайному обществу, все они знали путь в la bonne vaux, все познали и изгнание оттуда.

Взгляды их встречаются; улыбка; потом оба опускают глаза: застенчивость так свойственна юным, недавно повзрослевшим, остро ощущающим все новое – новую ситуацию, вновь обретенное знание, неожиданное взаимопонимание… эти юные взрослые так погружены в себя, что слепы ко всему, кроме мгновений, несущих в себе ростки нового.

С одной стороны, мы решаем, что история - продажный судья, вынесший нам несправедливый приговор; с другой - отказываемся подавать апелляцию.

Не имело смысла убеждать его, что язык в целом, даже в наиболее логических и философских его проявлениях, метафоричен по своему происхождению: пагубно риторическое использование метафоры...он даже как-то попытался предать анафеме Шекспира за то, что тот написал "Гамлета", вместо того, чтобы - чисто клинически - тремя столетиями ранее предвосхитить Фрейда.

Когда столько наделано ошибок, разрыв кажется... как бы еще одной.

Ты выживешь, уцелеешь — ведь ты англичанин: ты от младых ногтей знаешь, что всё, в конце концов, лишь комедия, даже если мишень для насмешек — ты сам и твой великий шаг во тьму — всего лишь шаг с terra firma на кожуру от банана.