Обскурантизм не более чем ненависть, религия - предлог для абсурдного поведения.

Начало любовных историй странно и парадоксально. Оба испытывают страх, боятся признаться в том, что думают только друг о друге. Они готовы отдать себя целиком, но при этом берегут силы, экономят счастье, не желая его расходовать. Новорожденная любовь безрассудна и ранима.

Почему наши близкие испытывают потребность винить себя, когда с нами случается что-то ужасное? Наверное, так они справляются с горем, осваиваются с мыслью, что дальнейшая жизнь уже не будет прежней. Одно дело – раньше, другое – потом.

А пока он будет меня помнить, я буду существовать.

Я должна научиться жить на другой высоте, теперь у меня другой горизонт — торсы снующих вокруг меня людей.

Уильямс — экономический обозреватель «Фокс Ньюс», которому положено знать все про всех. Мой отец, правда, утверждает, что он болван, уверенный, что вся жизнь сводится к экономике. Папа знает, что говорит, ведь он профессор экономики в Нью-Йоркском университете.

Сидя в кресле, которое вез мой отец, я поехала по коридору. Сиделки, медсестры, технический персонал, дежурные врачи - все показывали большой палец, провожали меня аплодисментами, поздравляли. Вот чудаки! Это я должна была выражать им свое восхищение и обнимать их. Мне хотелось сказать, что здесь, познакомившись с ними, я узнала, что такое человечность: раньше я имела о ней лишь смутное представление, а теперь она дала мне силы превозмочь боль.

У коханні жебраки й королі рівні...

У вас было право передумать, но элементарная вежливость требовала по крайней мере, мне ответить

Почему наши близкие испытывают потребность винить себя, когда с нами случается что-то ужасное?

Есть индийская поговорка: «Укравший яйцо украдет и курицу».

Теперь я думаю, что отказаться от мечты, которую вынашивал столько лет, — это тоже весомый поступок.

Почему я не признаюсь ему, что веду дневник? Потому что дневник — тайный сад, вот и все.

Знаю я тебя: если ты заводишься с полуоборота, значит, у тебя совесть нечиста.

С высоты своего пьедестала ты мало что можешь разглядеть.

– Как вы попали ко мне в лифт?
– Катался вверх-вниз.
– Это ваше любимое развлечение?

«— ответил он, вынимая из пачки вафлю и протягивая ей. — Купил на углу, на вид вкусные.
— Вы не сомневались, что я приду?
— Я не сомневался, что в случае чего съем обе.
— Может, прогуляемся? — предложила Хлоя.
Санджай зашагал рядом с ней. С языка просился вопрос, но он терпел целую минуту. И в конце концов не выдержал:
— Что произошло между вами и Шопенгауэром?
— Вас действительно интересует моя жизнь или вы спрашиваете из вежливости?
— Из вежливости, — сказал Санджай.»

«Достав из кошелька монету в двадцать пять центов, она положила ее Санджаю на ладонь и заставила его сжать пальцы в кулак.
— Переверни руку и разожми кулак, — приказала она.
Санджай послушался, и монета упала к его ногам.
— Вот что произойдет с твоим богатством в день твоей смерти.»

«Вскочив как ошпаренный, он метнулся в ванную и вскоре выбежал оттуда уже в элегантном костюме. Он даже повязал галстук — пусть Сэм порадуется!
— Вот на какой ерунде держится доверие в этой стране! И кто здесь, интересно, больной? — пробормотал он, стоя перед зеркалом.»

«Дипак заглянул под кровать, взбил подушки, отодвинул и снова задернул занавески.
— Что ты делаешь? — удивилась Лали.
— Ну как же! Раз ты нашла нам спасителя, ворочаясь в постели, значит, он должен быть где-то рядом, вот я его и ищу.
— Нашел время дурачиться!
— Ты сто раз повторяла, что тебя привлекло мое чувство юмора, хотя я считал, что все дело было в моем неподражаемом искусстве крикетиста…»