Дарю тебе небо — Любовь Ласточки

Забыл одну деталь, – тихо произнёс Влад, сосредоточенно рассматривая рисунок. Он взял тонкую кисть, поспешно макнул её в пузырёк с тёмно-коричневой художественной акриловой тушью на водной основе и быстрым отточенным движением поставил на лице девушки крупную точку.
Лада недоверчиво подняла взгляд, внутренним чутьём готовясь увидеть неопровержимое подтверждение своей догадки. Но когда она внимательно посмотрела на рисунок, то буквально обмерла; её большие зелёные глаза просияли невыразимым счастьем.
– Это же я! – воскликнула она. – Ты дорисовал родинку, и теперь всё встало на свои места. Родинка стоит на правой щеке. На моей!
Ладу мгновенно захлестнула волна непередаваемых эмоций. Девушка была готова петь, плясать, прыгать от переполнявшего её счастья. Она захотела обнять весь мир.
Взгляд Лады, лучившийся неподдельной животворящей нежностью, упал на лицо Влада. Тот судорожно закрыл ладонями глаза и щёки, не представляя себе, куда деться от накрывшей его неловкости, страшного смущения и стыда, подобного которому он не испытывал ещё никогда в жизни.
Влад второпях всё перепутал. Поставил родинку не на ту щёку. Он чувствовал, что бессовестнейшим образом предал свою мечту. Да и перед Ладой вышло ужасно неудобно. Никогда ещё Влад не видел, чтобы лицо какой-либо из его знакомых девушек озарялось таким искренним безмятежным счастьем, которым буквально лучилось лицо Лады ещё несколько секунд назад.
– Это ведь на самом деле она, не так ли? – голос Лады был полон невыразимой боли и отчаяния. – Моя сестра.
Влад молчал, но его растерянный и более того – потрясённый и убитый вид говорил красноречивее всяких слов.
– Что ж, тогда сотри родинку с правой щеки и перерисуй её туда, где ей и надлежит быть, – проговорила Лада, словно изо всех сил стараясь смириться со своей участью всегда быть на вторых ролях, в тени своей сестры. – На щёку Лиды.

Лада чувствовала, что в ней ломалась та тонюсенькая стеночка, которую она возвела, чтобы небольшая часть её мыслей и действий всё ещё оставалась недосягаемой для Влада. Она уже давно открыла этому пареньку своё сердце, теперь же в единое мгновение был сломлен последний существовавший между ними барьер. Это была не просто бесконечная нежность и привязанность. Не просто тайная страсть и трогательная любовь уже взрослой девушки к семнадцатилетнему молодому человеку, нещадно покалеченному физически и морально. Влад оказался сотворённым по её подобию. Он словно бы стал её естественным органичным продолжением, её живым воплощением в мужском обличье. Он мыслил точно так же, как и она. Он чувствовал столь же тонко и трепетно, как она. Они словно бы пили дыхание друг друга, но на каком-то ином, нежели это можно было себе представить, уровне сознания, и их сердца стучали в унисон.

И Стас понял, что то главное, чего он ждал в своей жизни и чего кропотливыми усилиями добивался, он уже получил. Лида с ним, она беспокоится за него, она любит его — здесь ошибиться невозможно, — ему только что поведали об этом её глаза; об этом кричали её губы, робко, но невероятно нежно и пылко отвечавшие на его поцелуи. Его небесная жена любит его столь же глубоко, искренне и беззаветно, как и он — её.
Конечно, будет обидно, если придётся уехать теперь, когда он уже был так близок к тому, чтобы преподнести Лиде свой главный подарок — то, чем он отчаянно и страстно мечтал с ней поделиться уже много лет. Подарить ей НЕБО с его манящими перспективами и бескрайней свободой. Но ведь, в сущности, ничего не потеряно. Значит, он сделает это в другое время и в другом месте — там, где ей будет комфортно принять этот дар, и тогда, когда для этого настанет подходящий момент. Пока же он может предложить Лиде другое — свою любовь, верность и преданность. Ведь это куда более важно и подлинно в своей сущности, чем двухчасовой полёт на самолёте.

Но больше всего в альбомах и папках Стаса было эскизов небес. И эти небеса были просто необыкновенны — в каждом из таких рисунков был свой неповторимый дух, свой характер. Да что там говорить: небеса в эскизах Стаса словно бы оживали и жили подлинной, полнокровной жизнью. Вот ясную лазурь только что проснувшегося утреннего неба мягко золотят первые лучи восходящего солнца; вот лёгкие барашки облаков резвятся в голубом небе, раскрашивая его щедрым пёстрым рисунком, и словно бы неуловимо перешёптываются между собой; вот облака сгустились в тучи, налились свинцом и окрасились стальным пурпурно-фиолетовым блеском. А вот уже совершенно почерневшие тучи разрывает грозовая молния, и их ненасытные недра разверзаются мощнейшими ливневыми потоками.
На многих рисунках Стаса были запечатлены самолёты, бороздящие пространство небес, во всех возможных ракурсах и перспективах. Иногда небеса — с самолётами либо без них — окрашивались радугой — то яркой и насыщенной, то бледной, только-только проступившей в лазури неба. Иногда две или три радуги выстраивались каскадом, почти наслаиваясь одна на другую. А чего стоили многочисленные варианты зарисовок небес, отражавшихся в зеркальной либо в подёрнутой мелкой рябью глади озера!
Марина, когда впервые увидела эти рисунки, просто влюбилась в них с первого взгляда. Несомненно, сын в плане одарённости к рисованию пошёл в неё, но в его рисунках было ещё больше неповторимой индивидуальности и художественного своеобразия. А ещё в них подлинным, первозданным природным ключом бурлила жизнь. Та самая жизнь, которой пока ещё недоставало, а может быть, и никогда не достанет рисункам самой Марины. По крайней мере, она сама так считала.