Цитаты из книги A Dog's Purpose

Каждый день я узнавал новые слова. Кроме того, что я был хорошим псом – ну, иногда плохим, – я все чаще слышал, что я «большой пес» – обычно это значило, что мне все сложней удобно устроиться на кровати мальчика. Я узнал, что значит «снег» (сначала мне слышалось что-то вроде «нет», но дети кричали это слово с радостью): весь мир укрывается холодным белым одеялом. Иногда мы ходили кататься на санках по длинной крутой улице, и я всегда старался удержаться на санках Итана, пока мы не падали. «Весна» означала теплую погоду и длинные дни; Мама все выходные возилась на заднем дворе, сажая цветы. Земля пахла так чудесно, что когда все отправились в школу, я выкопал цветы и погрыз горько-сладкие побеги – просто из чувства долга перед Мамой, правда в конце концов все выплюнул.

– Бейли, познакомься с котом Смоки. Крепко прижав меня к груди, Итан повернулся, чтобы я смог увидеть сидящее посреди пола серо-коричневое животное. Вот от кого тот странный запах! Существо было крупнее меня, с маленькими ушками – которые было бы приятно кусать. Я попытался вырваться, чтобы поиграть с новым другом, но Итан держал крепко. – Смоки, это Бейли, – сказал он. В конце концов мальчик опустил меня на пол, и я бросился поцеловать кота, однако он оттянул губы, обнажив ряд действительно злобных зубов, и зашипел, выгнув спину и задрав трубой пушистый хвост. Я остановился, пораженный. Он не хочет играть? Затхлый запах из-под его хвоста был великолепен. Я осторожно двинулся, чтобы по-дружески обнюхать зад Смоки, но он зафырчал и поднял лапу, выставив когти.

– Эй, братишка! – позвал он. Я нерешительно смотрел на него. – Потерялся, братишка? Потерялся? Я повилял хвостом, подбежал к человеку, и он, взяв меня, поднял высоко над головой, – мне это не очень понравилось. – Ты хорош, братишка, похоже, чистокровный ретривер; откуда взялся? Он говорил так, что я вспомнил, как Сеньора первый раз назвала меня Тоби. Тут я сообразил, что происходит: как люди нашли мою первую семью в трубе, так этот человек нашел меня в траве. И теперь моя жизнь будет такой, какой захочет он. «Да, – решил я. – Наверное, мое имя – Братишка». И меня поразило, когда человек посадил меня в грузовик, рядом с собой. На переднее сиденье!

Я снова щенок и хожу с трудом. Новая семья, новая мать и новый дом. Шерсть у всех нас одинаково светлая, глаза темные. Молоко у моей новой мамы гораздо жирнее, чем у моей первой Матери. Мы жили с человеком, который приносил еду моей матери, и она торопливо глотала ее, чтобы скорее вернуться в Логово и греть нас. Где же Двор, Сеньора, где Шустрик и Коко? Я помнил жизнь довольно отчетливо, однако теперь все иначе, как будто я начал заново. Как такое может быть? Я вспомнил неистовый лай Спайка, вспомнил, как, засыпая в жаркой комнате, мучился одним непонятным вопросом – вопросом своего предназначения. Я часто возвращался к этому странному вопросу – обычно, когда закрывал глаза, сдаваясь непреодолимому сну. Почему? Почему я снова щенок? Почему меня не отпускает навязчивое чувство, что я, как собака, что-то должен сделать?

Первый сунул руку внутрь конуса и пригладил мои уши. Хотя это было нечестно по отношению к Сеньоре, я лизнул его руку. От него пахло другими собаками. – Ладно, – сказал первый человек. Второй потянулся и помог мне спрыгнуть на землю. Он надел на меня веревку и повел в крохотную, жаркую комнату. Там в клетке сидел Спайк; еще две собаки, которых я раньше не видел, стояли рядом, в стороне от клетки. – Погоди-ка, – сказал первый человек, входя в комнату. Он протянул руку и снял с меня ошейник; поток воздуха поцеловал меня в морду. – Они этого терпеть не могут. – Да как угодно, – сказал второй человек. Люди ушли, захлопнув дверь. Одна собака – старая, старая самка – без всякого интереса обнюхала мой нос. Молодой самец поеживался от непрекращающегося лая Спайка. Со стоном я улегся на пол. Громкое шипение наполнило уши, молодой самец заскулил. Внезапно Спайк рухнул на пол. Я с любопытством смотрел на него, не понимая, что он затеял. Старая самка повалилась неподалеку, ее голова прижалась к клетке Спайка – я не думал, что он такое потерпит. Молодой самец скулил, и я смотрел на него, пока не закрыл глаза. На меня накатилась давящая усталость – так братья и сестра наваливались на меня, когда я был щенком. Я вспоминал об этом, погружаясь в темный спокойный сон – о том, как был щенком, как мы бегали с Матерью, о ласках Сеньоры, о Коко, о Дворе. Ни с того, ни с сего на меня нахлынула печаль, которую я чувствовал от Сеньоры; захотелось бежать к ней, облизать ладони, чтобы она снова радовалась. Из всего, что я делал, радовать Сеньору казалось мне самым важным. Я понял, что только это придавало моей жизни какой-то смысл.