Main Street

В сент-полской библиотеке Кэрол работала без уныния, но и без особого подъема. Мало-помалу она должна была сознаться себе, что не оказывает влияния на человеческие жизни. Вначале при общении с читателями она выказывала усердие, которое могло бы сдвинуть горы. Но эти упрямые горы вовсе не хотели, чтобы их сдвигали! Когда она работала в зале периодики, читатели не просили ее указать им, статьи о каких-либо высоких материях. Они только бурчали: «А есть у вас «Кожевенное дело» за февраль?» Когда же она дежурила на выдаче книг, просьба, с которой к ней обращались, звучала чаще всего так: «Дайте мне что-нибудь поинтереснее про любовь — мой муж уезжает на неделю».

1. Разнообразие её интересов постоянно заводило её в тупик.

2. Она собиралась жить своим трудом. Но что это будет за труд, как она завоюет мир (главным образом для блага самого мира), ей было неясно.

3. Подумать только, через несколько дней мы разъедемся и со многими из наших никогда больше не увидимся.

4. Она старалась не думать и осматривалась в этой гостиной, которая свидетельствовала о достатке, но также о полном отсутствии воображения.

5. Желание всё узнать - это ещё худшая болезнь, чем желание везде побывать.

6. За книгами, к сожалению, не следят, как за фильмами разумные цензоры, и когда вы приходите в библиотеку и выбираете книгу, вы никогда не знаете, на что потратите время.

7. Городишки также стремились к элегантным столичным развлечениям, как большие города - к деревенским забавам на свежем воздухе.

8. В их глазах не было молодости, молодости нет во всём городе. Они родились старыми, злыми, со страстью к шпионству и пересудам.

9. Я усиленно стараюсь отупеть и стать довольной.

10. Я не хотела бы влюбиться, даже если бы явился принц. Я так привязана к мужу. Я больше не влюблена в него, но я могу на него положиться.

11. Возраст зданий, как и возраст людей, не зависит от их лет.

12. Она была похожа на революционера, которому стукнуло пятьдесят: он не боится смерти, но беспокоится, как бы его не продуло на баррикадах.

13. В уходе за детьми, так же как и в политике, здравый смысл важнее ссылок на авторитеты.

14. Всего загадочнее в человеке не то, как он воспринимает похвалы или, скажем, любовь, а то, чем он ухитряется заполнить, бездействуя, все двадцать четыре часа в сутки.

15. Маленькие города во всех странах и во все времена были не только скучны, но склонны к злобе, низости и безудержному любопытству.

16. С годами муж и жена становятся похожи друг на друга.

17. Только дурак не ценит красивого переплёта книги, но дважды дурак тот, кто в книге интересуется только переплётом.

18. Если бы мы с вами ушли навстречу бедности и я должен был копать канавы, разве это остановило бы меня? Нисколько. А вас - да.

19. Есть два оскорбления, которых не может вынести человек: когда ему говорят, что он лишён чувства юмора, и ещё обиднее - когда ему говорят, что он не знал горя.

20. Неудовлетворённые женщины находят утешение в сплетнях, слезах, туманных грёзах епископальной церкви или в новых религиозных течениях.

21. Почему она восставала против отдельных лиц? Ведь враги не отдельные люди, а установления, которые наделяют своими недостатками всех, кто им верно служит. Они утверждают свою тиранию, пользуясь всевозможными обличиями и высокими словами. Единственная защита против них - беззлобный смех.

22. Раньше она воображала, что её жизнь будет романом. Теперь она знала, что в её жизни нет ничего героического, никакого драматизма, волшебства острых ощущений, мощных порывов; но ей казалось, что история её жизни тем и важна, что она обыкновенна.

23. Готовы ли вы пожертвовать собой в этом превратно устроенном мире, где популярность делает вас непопулярной среди людей, которых вы любите, где наибольшая неудача - это дешёвый успех и где истинный индивидуалист - лишь тот, кто отрекается от индивидуализма ради служения беспечному, неблагодарному пролетариату, который на ним же смеётся?

— Я уверена, что все мы от души разделяем чувства миссис Кенникот. Когда мы встречаемся с подлинной нищетой, для нас большая радость — исполнить свой долг перед нашими менее счастливыми ближними. Но мне кажется, что мы испортим все дело, если перестанем смотреть на него как на благотворительность. Ведь милосердие — главное украшение истинного христианина и всей нашей церкви. Библия служит нам в этом лучшим руководством. «Вера, надежда и милосердие», — говорится в ней, и еще: «Бедные всегда с вами», — а это значит, что никогда не сбудутся все эти ученые планы устранения бедности. Никогда! И разве не лучше так? Скучно было бы жить в мире, лишенном всякой радости даяния. А кроме того, когда этот бездомный люд знает, что ему помогают из милосердия, а не по обязанности, он проявляет гораздо больше благодарности.

Она подвела его к двери детской и указала на растрепанную русую головку дочки.
— Видишь ты вот это на подушке? Ты знаешь, что это такое? Это бомба, которой предстоит взорвать обывательское самодовольство! Если бы вы, консерваторы, были мудры, вы не арестовывали бы анархистов; вам следовало бы арестовать всех этих детей, спящих в своих колыбельках. Подумай, чего только этот ребенок не увидит, чего только не натворит, прежде чем умрет в двухтысячном году! Он может увидеть экономическое объединение всего мира, может увидеть воздушные корабли, отправляющиеся на Марс.

Раньше Кэрол воображала, что ее жизнь будет романом. Теперь она знала, что в ее жизни нет ничего героического, никакого драматизма, волшебства острых ощущений, мощных порывов; но ей казалось, что история ее жизни тем и важна, что она обыкновенна, что это обычная жизнь женщины нашего века, нашедшая свое выражение в протесте. И ей никогда не приходило в голову, что у Уила Кенникота тоже может существовать своя повесть жизни, в которой Кэрол играла роль не большую, чем он, в повести ее жизни; что у него есть свои сомнения и тайные переживания, столь же сложные, как и у нее, и что он тоже мучительно ищет сочувствия и тепла.

Тихие ветви, темная дымка сумерек, улица, окутанная тишиной. Слышался только шелест автомобильных шин на мостовой, скрип качалки на крыльце у Хоулендов, шлепок по руке, на которую сел москит, невнятный звук чьего-то разговора, то возникавший, то вновь лениво замиравший от жары, четкий ритм сверчков, шорох ночных бабочек, бьющихся об оконную сетку, — звуки, которые и есть тишина в чистом, кристаллизованном виде. Это была улица за пределами мира, за рубежами надежд. Кэрол могла здесь сидеть до скончания века, и никогда перед ней не прошла бы нарядная процессия или интересный человек. Это была скука, доведенная до осязаемости, улица, выстроенная из душевной усталости и пустоты.