Шутка

К старости, среди прочего, изнашивается и нервная система, в том числе слезные каналы.

В старости я стал бояться даже ничтожных царапин, мне представлялось, что в них может попасть инфекция, что у меня начнется сепсис, что я попаду в реанимацию. Думаю, это не был страх смерти, а просто боязнь дискомфорта, нарушения привычного образа жизни. Или ужас при мысли о длительном умирании. Я предпочел бы уйти быстро, в один миг, просто перестать дышать.

Голова у меня стала никудышная, делаю одно, думаю о другом, жизнь вытекает, как из дырявой бочки.

Только в этом городе, подумал я, люди могут помочь тебе с такой нерассуждающей готовностью и в то же время способны сию минуту перерезать тебе горло.

Плохим людям наплевать на искусство, им нужна только власть, все больше и больше власти, они швыряются деньгами и сеют страх, поэтому число непокорных сокращается день ото дня

– Ты плохой.

– Да, я очень плохой.

– Я скажу это маме.

– Твоя мама уже это знает.

- Сколько времени вас не будет дома?

• С двадцатого по двадцать третье ноября.
• То есть мне придется бессменно сидеть с ребенком четыре дня?
• Утром будет приходить Салли, убирать и готовить вам еду. А вообще-то Марио вполне самостоятельный.
• В три года ни один ребенок не бывает самостоятельным.
• Марио уже четыре.

На мгновение я почувствовал себя ничтожной частицей бесконечного процесса распада, пылинкой, которой вскоре суждено присоединиться к массе органических и неорганических отложений, накапливающихся на земле и на дне морском с палеозойской эры.

Чeм большe стареeшь, тeм сильнeе цепляeшься зa жизнь.

карандаш изменил форму моей руки, стал ее продолжением

Вера - штука непостоянная. Она приходит и уходит.

21 ноября. Я проснулся с желанием быть наказанным за все то, что оказался не способен сделать

как нарисовать звуки?

я тоже когда-то умел рисовать, а потом у меня это прошло.

– Тебе плохо?
– Да, немножко плохо, я ведь старый. От холода и дождя я могу заболеть.
– И умереть?
– Да.
– Скоро?
– Скоро.
– Папа говорит, не надо расстраиваться, когда умирают злые люди.
– Я не злой, я рассеянный.
– Хоть ты и рассеянный, я буду плакать, когда ты умрешь.

– Дедушка, курить нельзя.
– Дедушка старый, ему можно делать все, что он хочет.

Не знаю, что за страх я испытываю сегодня утром: боюсь ли за мальчика или боюсь самого мальчика?

20 ноября. Терпеть не могу в разговоре с ребенком называть себя дедушкой. Я не дедушка, я – это я. Не хочу говорить о себе в третьем лице, я – первое лицо.

Чем станет этот мальчик в этом городе? Не превратятся ли со временем все его «я знаю», «я умею», усвоенные уже к четырем годам, в склад абсурдных идей и ненужных знаний, в горечь и жажду реванша, в напыщенную хвастливую болтовню? А в каком возрасте я сам перестал говорить себе «браво!», считать каждое сделанное дело подвигом? Думаю, достаточно поздно. Или вообще не перестал, даже сейчас.