This Is What Happy Looks Like

– Так откуда ты знаешь, что это делает тебя счастливой, если ты никогда этого не пробовала?
– Есть несколько видов счастья, – заметила она. – Некоторые из них не нуждаются в доказательствах.
– Как рассветы?
– Именно, – подтвердила она. – Я и так знаю, что рассвет – это счастье. В рассвете нет ничего печального.
– В отличие от заката.
– Да мне и закаты не кажутся особенно печальными.
– А мне кажутся, – признался Грэм. – Закат – это конец дня, а конец – это всегда грустно.
– Закат – это начало ночи, – возразила она. – Это уже что-то.
– Да, но все знают, что ночью страшнее, чем днем.
Элли рассмеялась:
– Тогда, наверное, нам стоит развернуться в другую сторону.
– Это еще зачем?
– Затем, что когда видишь, как что-то приближается, оно перестает казаться таким пугающим.

– И что теперь? – спросила Элли, и Грэм взглянул на нее.
Она затаила дыхание, ожидая, что он произнесет вслух то, о чем каждый из них думал про себя: что завтра он уедет. Что им придется попрощаться.
– Теперь? – переспросил он и взял ее за руку. – Теперь мы будем ждать.
– Чего?
– Завтра.
Она покосилась на него, и он ухмыльнулся:
– Когда видишь, как что-то приближается, оно перестает казаться таким пугающим.
– Это правда, – с улыбкой согласилась Элли. Они снова умолкли, и через миг она обернулась к нему. – Мы что, в самом деле будем ждать здесь до завтра?
Грэм даже не подумал оторваться от созерцания воды. Ветер ерошил волосы у него на лбу, и вид у него был совершенно безмятежный.
– Ты же сказала, что всегда просыпаешь рассветы, – сказал он ей. – А так ты его точно не проспишь.
– Ты серьезно? – расхохоталась она.
Он кивнул.
– Но тебе же завтра утром работать?
– И тебе тоже, – напомнил он.
– Да, но мне не нужно быть красивой.
– Ты все равно будешь красивой, – сказал он, притягивая ее к себе.

– Я уверена, что у тебя мама тоже классная.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что она вырастила такого классного сына, – ответила Элли, и Грэм улыбнулся. – Если, конечно, не считать его склонности бить морды фотографам. И закрыть глаза на тягу к краже лодок.
– Знаешь, – сказал он, – до того как я бросил школу, мои друзья вечно шутили, что если бы выбирали того, кто с наименьшей вероятностью угодит за решетку, то я занял бы первое место. А теперь я меньше чем за сутки чуть было не загремел туда дважды.
– В самом деле? – поддразнила его Элли. – Я бы вы двинула тебя на звание «Всеобщий любимчик», или «Улыбка года», или еще что-нибудь в этом духе.
Он засмеялся:
– А какое звание завоевала бы ты? «Наибольшая вероятность бросить вызов системе путем угона лодки в один прекрасный день»?
Элли на миг задумалась.
– «Наименьшая вероятность запасть на кинозвезду».
– Да, – Грэм притянул ее ближе к себе, – тут бы они просчитались.

– Теперь ты должен меня поцеловать, – сказала Элли и посмотрела на него с непроницаемым выражением.
Сердце у Грэма ухнуло куда-то в пятки, и он молча посмотрел на нее в ответ, не понимая, что сказать. В кухне стало очень тихо, было слышно лишь тиканье часов над плитой и негромкое дыхание пса. Наконец Элли покачала головой. Когда она заговорила, ее голос прозвучал преувеличенно весело:
– Так написано в сценарии.
Она ткнула в листок, не сводя глаз с Грэма.
Он торопливо кивнул.
– Ясно, – сказал он и несколько раз моргнул.
– Ты должен меня поцеловать, – повторила она, потом залилась краской и тряхнула смятыми листками. – То есть Оливию. То есть… – Она заглянула в текст. – Зоуи. Они это серьезно? Джаспер и Зоуи? Кто это все пишет?
Она снова погрузилась в изучение сценария, но Грэм уже не слушал. В ушах у него звенели слова: «Ты должен меня поцеловать».
Она, разумеется, была права. Он должен был ее поцеловать. Когда вошел в дом. И еще до этого, на пляже. И тогда в городе. И в самый первый раз, на террасе.
Внезапно оказалось, что он должен был поцеловать ее уже миллион раз, без всяких сценариев, без чужих подсказок. Практически не думая, он оперся ладонями о столешницу и отодвинул свой стул. И лишь когда она улыбнулась, он понял, что тоже улыбается.
– Я считаю, мы ни в коем случае не должны отклоняться от сценария, – произнес он, поднимаясь.