Увеличительное стекло

Лично мне кажется, что не стоит начинать выделять «гены убийства», это очень быстро приведет к новым жутким перегибам, дискриминации и игнорированию тех, кто прекрасно убивает ближних, не имея таких генов. Но, тем не менее, возможно, будет полезно изучить влияние различных генетических факторов на подобное поведение. Вряд ли результаты будут вида «если у вас есть этот ген и вас били в детстве, то вы станете маньяком», но вот определить набор мутаций, характерный для серийных убийц, было бы интересно.

Кажется, теперь я лучше понимаю, как устроены люди типа Джо Вика и Ойо Диалло. Похоже, у них отсутствует или атрофирована часть личности, которая у нормальных здоровых людей отвечает за сострадание и старается облегчить боль другого человека, если видит ее. Или еще хуже: они получают удовольствие от вида чужой боли. Кроме того, я обратил внимание на сильный трупный запах, который был в обоих жутких домах Ойо и в местах захоронения жертв Джо Вика. Та часть мозга, которая отвечает за обработку гормонов, связанных с чувствами и эмоциями, например окситоцина, также отвечает и за обоняние. И я уже слышал малоправдоподобные истории о нарушениях обоняния у серийных убийц, но, может быть, в них все-таки есть зерно истины.

Нейробиологи говорят, что можно предсказать действие, которое собирается совершить человек, за несколько мгновений до того, как осознанное решение совершить это действие оформится в мозгу. Сознание нужно нам не для того, чтобы принимать решения, а для того, чтобы обосновывать их задним числом. Так наш мозг объясняет себе и другим, почему мы сделали то или это, – эдакий отдел по связям с общественностью, благодаря работе которого мы успешно выдаем себя за рациональное и осмысленное существо, а не помесь ящерицы с обезьяной, которой управляют инстинкты.

А вот что меня пугает, так это разговоры о том, что в процессе охоты за Усамой бен Ладеном предлагалось вывести вирус, смертельный исключительно для него. Ученые были на пятьдесят процентов уверены в успехе, при условии выделения нескольких миллиардов на исследования. Но пришлось объяснять, что на оставшиеся пятьдесят процентов приходится вероятность выведения слегка мутирующего вируса, который убьет всю семью бен Ладена, включая женщин и детей, или активно мутирующего – который убьет 90 % приматов на земле, включая Homo Sapiens. Проект не запустили, по крайней мере, я так слышал.

Итак, день сегодняшний: у разведывательного сообщества имеется доступ к специально выведенным бактериям и вирусам, которые могут выполнять некоторые специфические задачи, если вы знаете, как эти задачи ставить.

Страна с развитой технологической базой и мощной экономикой могла разработать специальные штаммы бактерий – безвредных, такие всегда присутствуют в воде и воздухе, – которые обладали бы уникальными генетическими маркерами, позволяющими однозначно их идентифицировать. Спреем с такими бактериями можно незаметно обрызгать террориста «А» на улице. После этого они размножаются в его дыхательной системе и переносятся на всех, с кем он контактирует, пока через несколько дней иммунитет и собственная микрофлора не разберутся с пришельцами. Звучит жутковато, да? Так оно, в общем, и есть.

Проблема с тем конкретным проектом – не считая этических вопросов – состояла в том, что доступа к специально выведенным бактериям на тот момент не было. Приходилось искать штаммы, считающиеся безопасными, но достаточно редкими, чтобы их можно было идентифицировать в рамках эксперимента. Использование распространенных непатогенных бактерий тут бесполезно, они и так живут на всех людях. Теперь же можно было не прибегать к чему-нибудь потенциально опасному, типа возбудителя пневмонии, а взять относительно мирную бактерию, например Neisseria lactamica, добавить в ее геном специальные маркеры, а потом просто стащить у террориста «В» стаканчик из-под кофе и проверить, есть ли там наши бактерии.

А изучив способность бактерий к адаптации, можно было даже примерно прикинуть, сколько хозяев пришлось сменить одноклеточному шпиону, чтобы вычислить, как близко связаны террористы. А затем с помощью программы, которую я помог разработать, появилась возможность определить масштаб всей террористической сети, посчитав количество мутаций генов в бактериях, снятых с террористов «Г» и «Д». Кому-то все это покажется пугающим, но не мне. Статистическая вероятность вывести опасный штамм Neisseria lactamica в рамках такого эксперимента в триллион раз ниже, чем вероятность начать апокалиптических масштабов эпидемию смертельного супер-гриппа, чихнув в переполненном людьми «Макдоналдсе».

ДНК, как выяснилось, все-таки не является четким и однозначным чертежом, по которому можно построить одно конкретное человеческое тело. Огромные участки выглядели, скорее, как множество древних манускриптов, спрессованных в одну массу, или переплетение спагетти в огромной тарелке, куда эволюция за миллионы лет добавляла то один, то другой элемент. У нас получилась альтернатива идее разумного творца и объяснение, как жизнь может работать без него. Но одновременно выяснилось, что если избавиться от Бога как источника порядка, то и порядок тоже исчезнет.

До открытия ДНК – сложной молекулы, которая несет генетическую информацию о конкретном организме и в целом о происхождении жизни, – наследственность была величайшей тайной биологии. Вьюрки помогали Дарвину, а горох – Менделю изучать таинственную силу, которая управляет тем, как внешние признаки передаются от родителей к потомкам. И чем тщательнее мы всматривались, тем яснее становилось, что за наследование отвечают не таинственные силы, выбирающие произвольные черты, а вполне определенные законы, которые можно изучать, а результат предсказывать.

А когда Уотсон и Крик получили первое рентгеновское изображение двойной спирали ДНК, был найден тот самый недостающий кусочек головоломки. Но, раскрыв одну тайну, ДНК оказалась весьма таинственной сама по себе. Казалось бы, сейчас мы найдем последовательности генетического кода, однозначно определяющие, насколько умным или высоким вырастет человек, в действительности же оказалось, что одни и те же гены могли влиять, а могли, как назло, и не влиять на одни и те же внешние признаки

я до сих пор не до конца понимаю, что ты такое. И, возможно, никогда не пойму. Иногда ты отзывчивый и глубокий, а иногда похож на ходячий калькулятор, и я думаю, что мне нужен кто-то почеловечнее. Но потом я смотрю на тебя – мужчину, который рисковал своей жизнью, чтобы пролить свет на то, что происходит с теми, до кого никому нет дела, – и понимаю, что твоя отстраненность – это не равнодушие. Ты не в стороне, а высоко-высоко над нами, смотришь сразу на все маленькие детальки механизма нашей жизни, чтобы исправить то, что пошло не так. И хотя я терпеть не могу, когда ты из-за этого смотришь сквозь меня – или по крайней мере мне так кажется, – я все равно обожаю в тебе эту страсть к восстановлению справедливости. И я ни на что ее не променяю, даже на твое постоянное внимание только ко мне.

– И что это значит в прикладном смысле?

– Поймай ублюдка! Не приближайся к нему лично, но останови его. Вот что ты должен сделать. Ну, а если ты все-таки влезешь в неприятности, я буду рядом с дробовиком или адвокатом, по обстоятельствам.

Обожаю эту женщину!

Реальная опасность вовсе не в том, как пишут колумнисты «Атлантик» или редакторы «Нью-Йорк Таймс», что хорошие парни становятся плохими. Реальная опасность в том, что хорошие парни делают и будут делать очень плохие вещи, совершенно не думая, что это плохо. Именно поэтому люди, которые готовы снять последнюю рубашку, чтобы помочь бедным и голодным, ополчаются на генетически модифицированные овощи, даже если они могут спасти миллионы детей от слепоты или голода. Именно эти люди хотят демократии на Ближнем Востоке, но строят военные базы вместо школ и больниц.