Цитаты из книги Молочник

Это то, что делаешь ты - читаешь книги, целые книги, делаешь пометки, проверяешь примечания, подчеркиваешь пассажи, словно ты сидишь за столом или что-то в таком роде в маленьком своём кабинете, за закрытыми шторами, с включённой лампой, когда рядом стоит чашка чая, когда пишутся наброски - твои рассуждения, твои мысли. Это тревожит. Это отклонение. Это оптическое заблуждение. Непатриотично. Никакого самосохранения.

Одна из причин, почему я держала для себя как опору литературу девятнадцатого века, состояла в том, что я не хотела погружаться ни в какое «сегодня», ни в какие стрессовые, эмоционально перегруженные материи.

«Минуточку, – сказала голова. – А где наша реакция? У нас была частным образом выраженная реакция, а теперь её нет. Где она?» Так мои чувства перестали выражаться. Потом перестали существовать.

Как-то раз я шла, читая на ходу «Айвенго», а он появился в одной из своих машин. Я часто читала на ходу. Не видела в таком чтении ничего плохого, но, в конечном счете, и это вместе со всеми другими делами обернули против меня. «Чтение на ходу» — это явно имелось в списке.

Правда нисходила на меня о том, как это страшно было не быть в оцепенении, а быть в курсе, знать факты, хранить факты, присутствовать, быть взрослой.

Что же касается полиции, то подруга сказала мне не беспокоиться из-за камер, щелкания, собирания информации, поскольку на меня еще до Молочника наверняка так или иначе было собрано досье. "Все сообщество под подозрением, - сказала она. - На каждого собрано досье. Все дома, все перемещения, все связи постоянно проверяются, за всеми постоянно ведется присмотр..."

Жизнь коротка, иногда невероятно коротка, зачем навлекать на себя обвинения в пособничестве, в сговоре, в поведении, неподобающем жителю района?

Брак это тебе не кровать, усыпанная розами, а божественное установление, общественный долг, ответственность, поведение, сообразное возрасту; это воспитание детей в правильной религии, а также обязательства, трудности, ограничения, помехи.

Взрывчатка в его руках вполне приемлема, а книга в твоих - нет.

мне было восемнадцать и меня никто не научил здраво доводить до других свои мысли, потребности, эмоции; мои объяснения были несвязными, и ничто из того, что я пыталась сообщить, казалось, не доходило по назначению.

будучи воспитанной в обществе, члены которого заводились с полоборота, где базовые принципы были: если по отношению к тебе не было допущено насильственных действий, если на тебя не вывалили кучу словесных оскорблений, если тебя не мерили издевательскими взглядами, то ничего и не случилось, ты не могла считаться пострадавшей от того, чего не было.

а я ее конкретно не хотела садиться в машину к этому мужику. Но я не знала, как это ему сказать, потому что он не вел себя грубо, знал мою семью, потому как вручил верительные грамоты – назвал мужчин в  моем семействе, и я не могла быть грубой, потому что он не был грубым.

Я лежала, созерцая пол - тоненький слой пыли на нём, волосок, крапинки моей рвоты, и думала, что единственными реальными вещами в этом мире были вот эти основополагающие компоненты пола, пыль и всё остальное, и что они, и только они могут вечно поддерживать моё существование.

Ordinary murders were eerie, unfathomable, the exact murders that didn’t happen here. People had no idea how to gauge them, how to categorise them, how to begin a discussion on them, and that was because only political murders happened in this place. Any killing other than political and the community was in perplexity, also in anxiety, as to how to proceed.

Too late I realised that all the time I’d been an active player, a contributing element, a major componential in the downfall of myself.

Thus my feelings stopped expressing. Then they stopped existing. And now this numbance from nowhere had come so far on in its development that along with others in the area finding me inaccessible, I, too, came to find me inaccessible. My inner world, it seemed, had gone away.