Ночной дозор

Наверное, существует закон вроде того, в какой верили в Средние века: человек может заслужить то, чего страстно желает, если претерпит бичеванье, выжигание клейма, рассечение ножом.

Хелен чувствовала себя уродливой школьницей, которая сопровождает в парикмахерский салон красавицу подругу

иногда Хелен нежно касалась ее лба и будто чувствовала, как под рукой пчелиным роем толкаются и жужжат слова.

она переводила взгляд с предмета на предмет и чувствовала, как в ней шевелится знакомая, но неприятная мешанина эмоций: нежность, раздражение и страх.

Она собиралась проглотить пару кусочков, чтобы заморить червячка, но съела все, в фартуке стоя перед запотевшим плачущим окном и слушая, как во дворе супруги-соседи затевают то ли новую свару, то ли проигрывают вариант старой. «Заткни себе в жопу!»

Вив вдруг поняла, что за долгие годы это первый человек, с кем она говорила больше минуты и ни в чем не солгала.

Подали пирожные – нечто скверное цвета люминесцентной краски в дневном освещении, сверху украшенное завитком искусственного крема, который уже вновь превращался в воду.

Вчера Вив проходила здесь одна, и какой-то мужчина, дернув ее за руку, с поддельным американским акцентом спросил: «Эй, бомба, скоко за перепихон?» Видимо, он хотел сделать своеобразный комплимент.

- Встречаетесь ни с кем? Ну, значит, это ненадолго...

– Отец тридцать лет оттрубил на заводе!
– Разве это причина, чтобы брат поступил так же?

В Лондоне я прожила недолго, но чувствовала себя обязанной... сохранить ему верность, что ли? Не хотела предавать. Кажется безумием, да? Верность кирпичам, скрепленным раствором! Конечно, были еще знакомые. Их я тоже не хотела бросать в беде. Они оставались в городе, и я желала быть рядом.

Вообще-то не красавица, Микки обладала особым стилем; просто удивительно, скольких девушек – даже натуралок – впечатлила бы и привлекла подобная стойка.

Длинный елдак войдет только так,
Херок-коротыш – удовольствия шиш.

– газетчики всегда чего-нибудь понапишут. Помнишь, в начале войны один говорил, мол, это нам кара за то, что позволили королю отречься.
– Помню, – сказала Вив. – Но тогда это довольно жестоко по отношению к французам, норвежцам и прочим. В смысле, не их же король-то.

В гараже она работала лишь потому, что это было одно из немногих мест, где женщина могла носить брюки.

Вот Микки, которая живет на фунт в неделю и тотчас готова им поделиться из одной лишь сердечности. А вот она сама – денег что грязи, абсолютно здоровая, но прозябает, словно калека или крыса.

– Ну да, знаем твою еду – чай и курево.
– Еще джин, если повезет.

Эта манера беспрестанно посмеиваться, естественно и непринужденно, многим казалась чертовски обаятельной.

гадкое ощущение, что его разглядывают, обсуждают, оценивают и не одобряют, не покидало.

Она понимает, что все вокруг несовершенно. И люди тоже.