См. статью «Любовь»

Бог осторожно, неторопливо опускает крышку шкатулки со своими игрушками. Бруно знал: совершенство, подобное тому, которое создал Мунк, открывается нашим глазам только случайно или по ошибке. Кто-то оплошал где-то там, утратил на мгновение бдительность, и истина просочилась в недозволенные пределы. Бруно поражался: сколько картин Мунку пришлось затем написать — торопливо, в панике, — чтобы как-то загладить ужасное впечатление от своего вторжения в запретную зону. Ведь, без сомнения, думал Бруно (угодив ногой в лужицу моторного масла и раздавив изящные линии плававших в ней цветных арабесок), Мунк сам испугался, взглянув на свою работу и осознав, что он вытащил на свет.

— Послушай, пожалуйста, герр Найгель. Три с половиной луны тому назад — вернее, девяносто девять дней назад — прибыл я сюда в утренний недобрый час, не по собственной воле, как ты знаешь, прибыл. Доставили меня в поезде. С женой моей и доченькой доставили. Спустились мы на перрон, и кинулась моя девочка, стрелой понеслась к притворному бутафорскому буфету вашему, которым заправляет знакомый тебе молодой офицер Хопфлер. Шоколадки, видишь ли, возжелала душа ее. Хотя доктор Бломберг предупреждал, что шоколад вреден для ее зубов, и велел избегать его…
Найгель:
— Ближе к делу, Вассерман! Машина ждет.
— В этом все и дело, герр Найгель. Кроме этого, и нет ничего. Ничего больше и не осталось… Ты как раз стоял там, а в руке твоей этот самый пистолет. Доченька моя добежала до прилавка и протянула ручонку свою к этой фальшивой шоколадке. И вот… Ну что? Так уж получилось… Понимаешь ты? Выстрелил ты в нее. Это и есть главное. И ничего, кроме этого, герр Найгель.
Найгель бледнеет, потом лицо его озаряется на мгновение каким-то неестественным ослепительным пламенем, как будто взорвалась у него в голове какая-то лампа, будто вспышка магния осветила вдруг всю картину. Колени его дрожат. Он опирается рукой на стол.
Вассерман:
— Теперь, Шлеймеле, только теперь начал страшиться меня. Понял, что тут положено на чашу весов.
Да, Найгель понял и тяжко застонал.
— И все это время ты молчал?
— А что я мог сказать?

— Увечные мы все, герр Найгель, инвалиды тела и души, обрубки несчастные, безрукие и безногие. Если глубже заглянешь в корень ситуации, то поймешь, что в потаенных углах души ощущаем мы все, и даже тот, кто называет себя счастливым, ту же печаль и грызущую сердце досаду. Тот же червь горького отчаяния высасывает из нас силы. Прекрасно мы понимаем, что счастье — а, что тут говорить!.. Прозрачное это неуловимое измышление подобно мыльным пузырям, как они, мимолетно оно и непрочно, недоступно нам. Мелькнет на мгновение и исчезнет навеки. Ощущаем мы, что изначально были достойны его, были предназначены ему от природы создания нашего, но явились некие злодеи и ограбили нас. И поэтому, говорю я тебе, поэтому сделались мы все инвалидами. Как говорится, безрукими, безногими, лишенными и малой радости. Отторгнутыми от счастья. Поваленными, срубленными деревьями. Да, герр Найгель. Но посредством каждого органа, отсеченного от нашего тела, до сих пор тоскуем о нем. Мечтаем и воображаем всеми силами, каково оно и каково нам было бы в нем, стараемся почувствовать биение его и тепло, и это горе, печаль эта, тоска по обрубленному и отнятому толчет всякое сердце в своей ступе, не так ли, герр Найгель?

«И допустим, ты о чем-то думаешь там, в этой комнате. Например, о сотрудничестве некоторых из жертв с немцами, и тотчас — ну, тотчас, немедленно! — все коллаборационисты того времени, упомянутые в книгах, и в свидетельствах, и в различных документах, все квислинги и работники юденратов, все предатели, все несчастные и все подонки, истерзанные замученные души, которые замурованы, заморожены сейчас в протоколах, и свидетельствах, и научных трудах, хранящихся за пределами этих стен, в одно мгновение исследуются одним прикосновением тонкого лазерного луча, который выделяет и в тебе — в тебе! — соучастника, и ты пронзен, отшлифован, как стеклянный лист, отделен — хвик! — от самого себя, как Ева была отделена от Адама… — Она открыла глаза, оглянулась с удивлением: — Где я? Что я тут делаю?» И объявила ясным и тихим голосом, потрясшим меня степенью подлинности заключенной в нем печали, что вот так, точно таким же путем мгновенного проникновения в душу, нужно писать историю.

По ее мнению, у меня были все данные и все причины записать эту историю так, как и следовало бы ее записать, и недоставало мне только отваги и мужества. Аяла не пишет романов, но сценарий своей жизни она сочиняет беспрерывно. В первую же ночь она сказала мне, что Белая комната — это «место истинного испытания для того, кто хочет писать о Катастрофе. Эта комната — как сфинкс, загадывающий загадку. Ты заходишь в нее по собственному желанию и останавливаешься против сфинкса. Понимаешь?» Я, разумеется, не понимал. Она вздохнула, закатила глаза к потолку и объяснила, что уже сорок лет все кому не лень пишут о Катастрофе и всегда будут писать о ней, и в известном смысле все заранее обречены на неудачу, на поражение, потому что каждую травму или каждое несчастье можно перевести на язык известной нам действительности, и только для Катастрофы не существует перевода, но навсегда останется эта потребность вновь и вновь пытаться, необходимость подвергнуться испытанию, вонзить ее острые шипы в живую плоть пишущего, «и если ты хочешь быть честным с самим собой, — сказала она серьезно, — ты обязан набраться смелости и заглянуть в Белую комнату».

Найгель, с упрямой усмешкой:
— А я выбрал другой путь. Я решил, что в соответствии со своими убеждениями обязан начать убивать! Как ты можешь утверждать, что это не выбор? Ты знаешь, какие усилия требуются для того, чтобы сделать такой выбор?
Вассерман:
— Ай, герр Найгель!.. Не выбирают начать убивать. Только продолжают… И, как следует из этого, не выбор это — начать ненавидеть ближнего или придираться к нему… Это выходит у нас само собой. Потом только продолжаем. Избирают как раз наоборот: не убивать. Не придираться. Тут требуется почувствовать сердцем, обдумать головой и решить… В том-то и корень всего различия. Да, так я полагаю…

Что ему суждено до скончания века любить Казика больше, чем Казик способен любить Фрида. И что даже если ему удастся воплотить свою несбыточную мечту и мальчик вопреки всему будет счастлив и научится пребывать в мире с самим собой и со своей жизнью (см. статью молитва), все равно в нем, во Фриде, навсегда сохранятся то же отчаянье и та же горчайшая неодолимая жажда подлинной близости, которой ни при каких обстоятельствах не может быть, потому что не дано ему стать Казиком и таким образом преодолеть это отчуждение, отменить это жестокое предопределение, неизбежную обреченность на одиночество. Остается только смириться с отсечением и изгнанием из тебя некой твоей части, отныне самостоятельно пребывающей в мире.

— Если приучил ты себя к жестокости, то, надо думать, очень тяжело тебе будет избавиться от нее. Это как если научился человек плавать и бросишь ты его в реку, уже не пойдет он ко дну, а будет изо всех сил колотить по воде руками и ногами, потому что эту науку не забывают никогда в жизни — так рассказывали мне те, которые имели счастье погружаться в эту стихию; а по поводу жестокости или прочей какой злокозненности души, допустим, такого еще греха, как сомнения в человеке, так ведь невозможно нам быть жестоким по частям и в неполную меру, или злодеями только на треть, или подозревать человека на четверть — как если бы носили мы зло в кармане и вытаскивали по своему желанию: захочешь — вытащишь и станешь пользоваться, а захочешь — спрячешь обратно в карман и пойдешь себе с миром. И уверен я, что даже ты на своем опыте и на своей шкуре испытал, что жестокость, и подозрительность, и злой умысел омрачают всю жизнь целиком. Если приоткрыл ты им малую щелочку и позволил всунуться хоть ноготком мизинчика, то в конце концов расползутся они, как плесень, по всей твоей натуре.

— Настало время поговорить вполне откровенно, — произносит он, размеренно ударяя кулаком одной руки по раскрытой ладони другой. — Верно, не отрицаю, даже в «Сынах сердца» случались удивительные, поистине фантастические вещи, которые безусловно находятся за гранью технических и прочих возможностей человечества и, очевидно, самих законов природы, но там все это было проникнуто добрым, сулящим счастье сказочным вымыслом и делалось из симпатии к человеку, а не как у современных художников, которым ты зачем-то стремишься подражать и которые пишут эти вещи исключительно из ненависти к человеку. Именно так! Они наслаждаются, буквально наслаждаются тем, что морочат нам голову, пугают и вводят в заблуждение, но объясни мне: что они дают нам взамен? Ничего! Я говорю тебе: ровно ничего, только сердечную боль и разочарование!