Финансист

«Брань на вороту не виснет! Пока человек жив, не все потеряно. Я еще расправлюсь кое с кем из этих господ!» -(Фрэнк).

Нельзя было без боли смотреть на его костлявое тело, тонкие ноги, седые волосы и совсем побелевшие бакенбарды. Он сильно исхудал. (...). Сам того не сознавая, он постепенно опускался, превращаясь в какой-то автомат.

Жизнь искони усеивает свои берега такими страшными и жалкими обломками крушения.

Жалкое зрелище являл собою этот старик — не первая и не последняя жертва превратностей финансового мира.

Как и многие в минуты скорби, старик начал усердно читать Библию, пытаясь найти на ее страницах то утешение, которое, как он привык верить с юных лет, содержалось в ней для страждущих душ. Псалтырь, книга Исайи, Иова, Экклезиаст… Но горе было велико, и Библия его не врачевала.

Запершись на ключ, он (отец Фрэнка) садился и начинал раздумывать над всеми своими бедами и утратами, самой горькой из которых была утрата доброго имени.

Его родной сын — арестант, в полосатой одежде, после того, как они с Фрэнком еще так недавно гордились своей принадлежностью к числу наиболее преуспевающих и уважаемых людей в городе!

Окончательный крах всех финансовых дел Каупервуда наступил в марте, когда его официально объявили банкротом и все его имущество было конфисковано в пользу кредиторов.

Тюрьма, железные клетки! И в одной из них он.

Человек, который сумел украсть полмиллиона долларов и обвести вокруг пальца весь город, конечно, пускается в самые удивительные приключения, а Эйлин выглядела как настоящая искательница приключений.

Его душевное равновесие поддерживалось только непоколебимым сознанием собственного достоинства. В конце концов он все же Фрэнк Каупервуд, а это что-нибудь да значит, как бы он ни был одет.

Что касается посещения Каупервуда членами семьи, (...), по правде говоря, он пока еще не испытывал желания видеть кого-нибудь из них. Ему осточертел весь строй общественной жизни. Он хотел сейчас только одного — забыть суету, среди которой жил раньше и в которой, как оказалось, было мало проку.

Тюрьма, конечно, останется тюрьмой, но есть надежда, что для него она не будет таким кошмаром, как для многих других.

В отличие от большинства людей в его положении, он (Каупервуд) не терзался угрызениями совести и не считал себя виновным в бесчестном поступке. Ему просто не повезло.

— Что же тебе подарить к рождеству?
— Ничего. Мне ничего не надо. У меня есть мои дети.
Фрэнк улыбнулся.
— Будь по-твоему, — ничего, так ничего.
Но мать знала, что он непременно купит ей какой-нибудь подарок.

Республиканской партии нужен был козел отпущения, и для судии этим одним уже все было сказано.

Он (судья Пейдерсон) благоговел перед богатством и силой. В его глазах Батлер, Молленхауэр и Симпсон были великими людьми, а кто могуществен, тот и прав.

Всем обязанный партийным заправилам, он (судья) готов был, конечно, по мере своих сил, на что угодно, лишь бы способствовать интересам республиканской партии и выгоде своих хозяев, большинство людей не дает себе труда поглубже заглянуть в механизм, называемый совестью.

Но, как и всякий судья, выдвинутый определенной партией, в данном случае республиканской, он был предан ей до мозга костей, и потому был судьей пристрастным.

А святость закона между тем вознесена, подобно стягу, во славу властей предержащих.

Старательно используя каждую мелкую удачу, извлекая выгоду из каждого мало-мальски удобного случая, рабски прислушиваясь к властному голосу своей партии и угодливо повинуясь всесильному капиталу, он (судья Пейдерсон) сумел достигнуть своего нынешнего поста.