Цитаты из книги Ворон: Сердце Лазаря

С глаз долой — из сердца вон. Ага, как же... Кто бы это ни сказал, ему явно не приходилось сидеть над отрубленным человеческим пальцем.

Смерть обходится недешево, что бы ни думал и как бы ни вел себя по этому поводу мир. Вообще-то она — дорогое удовольствие.

Ложь всегда продается лучше правды.

Среди мертвых нет места ничему, кроме голодных червей.

Если бы мертвые вставали из-за каждой мелкой несправедливости, все, мать твою, кладбища стояли бы пустыми.

До восхода остается пара часов, и Французский квартал лениво дремлет, разгул дождливой ночи почти закончился, а нового дня — еще не начался.

Его глаза почти того же голубого оттенка, что и птицы на чайных чашечках.

Это единственная правда, которую можно извлечь из ритма дождя, стучащего в окно, единственное прорицание, которое можно прочесть в узоре дорожек влаги на стекле.

Это слабое утешение. Как аспирин при ампутации.

Он навестил ее в больнице только однажды, вернуть кольцо из белого золота. Линда приняла его, словно забирала назад признание.

— Если не будешь сидеть неподвижно и зажимать рану, то тебе вряд ли придется куда-то идти. Тебя ангелы понесут.

Он неизменно читает в газетах о том, что совершил, но никогда не сохраняет вырезки — официальные комментарии полиции и дикие домыслы безграмотных журналистов. Это, думает он, все равно что побывать на Манхэттене и купить майку с надписью Я (сердечко) Нью-Йорк.

У него больше не осталось слез, только боль, накатывающая бесконечными, кромешно черными волнами. Она обгладывает до гладкости камня за его спиной. Только боль, утрата и бездонный, бурлящий гнев.

Временами, когда искомые ответы кажутся навеки недоступными, память становится единственным утешением.

— Вот если б она читала мне библию, как наверняка делала твоя матушка… возможно, тогда из меня получился бы хороший человек. Совсем как из вас, мистер Хэррод.

— Я не умер, — скрипит Джаред. Так шепчут те, у кого по-настоящему гнусное похмелье. Словно опасаясь, что голос взорвет мир. — Пока не умер.

Лукреция смотрит туда же, и видит того, кто нахохлился над всеми: ворона столь черного, столь невероятно огромного, что он мог быть исконным, воплощение древности в одеянии из черных перьев. Его глаза горят сотнями миллионов лет накопленного света солнца и звезд. И он знает ее имя.

Створки распахиваются и птица прыгает на подоконник с видом почти виноватым, словно говоря: знаю, что с меня капает, но я только на минутку…

На утрату нет никакого разумного ответа, кроме забвения.