Леший

Юля и Соня.
Соня. Вы у нас, Юлечка? А я не знала...
Юля (целуется) . Милая!
Соня. Что вы тут делаете? Считаете? Какая вы хорошая хозяйка, даже смотреть завидно... Юлечка, отчего вы замуж не выходите?
Юля. Так... Меня приезжали сватать, да я отказала. За меня не посватается настоящий жених! (Вздыхает.) Нет!
Соня. Почему же?
Юля. Я необразованная девушка. Меня ведь из второго класса гимназии взяли!
Соня. Зачем же вас взяли, Юлечка?
Юля. За неспособности.
Соня смеется.
Что вы смеетесь, Сонечка?
Соня. У меня в голове как-то странно... Юлечка, я сегодня так счастлива, что даже скучно от счастья... Места себе не найду... Ну, давайте говорить о чем-нибудь, давайте... Вы были когда-нибудь влюблены?
Юля утвердительно кивает головой.
Да? Он интересный?
Юля шепчет ей на ухо.
B кого? B Федора Иваныча?
Юля (утвердительно кивает головой) . А вы?
Соня. И я тоже... только я не в Федора Иваныча. (Смеется.) Ну, еще скажите что-нибудь.
Юля. Мне давно уж нужно поговорить с вами, Сонечка.
Соня. Пожалуйста.
Юля. Я хочу объясниться. Видите ли... Я всегда к вам душевно расположена... У меня много знакомых девушек, но вы из всех самая лучшая... Если б вы мне сказали: «Юлечка, дайте мне десять лошадей или, положим, двести овец». С удовольствием... Для вас бы ничего не пожалела...
Соня. Что же вы сконфузились, Юлечка?
Юля. Мне совестно... Я... я душевно к вам расположена... Из всех вы самая лучшая... не гордая... Какой у вас миленький ситчик!
Соня. Про ситчик после... Говорите...
Юля (волнуясь) . Не знаю, как это по-умному... Позвольте предложить вам... осчастливить... то есть... то есть... выходите замуж за Ленечку. (Закрывает лицо.)
Соня (вставая) . Не будем говорить об этом, Юлечка... Не надо, не надо...

Соня и Хрущов.
Хрущов. Ваш батюшка совсем не хочет слушаться. Я ему говорю – подагра, а он – ревматизм; я прошу его лежать, а он сидит. (Берет фуражку.) Нервы.
Соня. Избалован. Положите вашу шапку. Дайте дождю кончиться. Хотите закусить?
Хрущов. Пожалуй, дайте.
Соня. Я люблю по ночам закусывать. B буфете, кажется, есть что-то... (Роется в буфете.) Разве ему доктор нужен? Ему нужно, чтобы около него сидела дюжина дам, заглядывала бы ему в глаза и стонала: «Профессор!» Вот берите сыр...
Хрущов. Таким тоном не говорят о родном отце. Согласен, он тяжелый человек, но если сравнить его с другими, то все эти дяди Жоржи и Иваны Иванычи не стоят его мизинца.

Федор Иванович (выходит из левой двери и идет через сцену) . Что это вы всё вздрагиваете, когда видите меня?
Пауза
Гм... (Берет у нее из рук письмо и рвет его на клочки.) Все это вы бросьте. Вы должны думать только обо мне.
Пауза
Елена Андреевна. Это что значит?
Федор Иванович. А это значит, что если я кого раз наметил, тому уж не вырваться из этих рук.
Елена Андреевна. Нет, это значит, что вы глупы и наглы.
Федор Иванович. Сегодня в семь с половиною часов вечера вы должны быть за садом около мостика и ждать меня... Ну-с? Больше я ничего не имею вам сказать... Итак, мой ангел, до семи с половиною часов. (Хочет взять ее за руку.)
Елена Андреевна дает ему пощечину.
Сильно сказано...
Елена Андреевна. Ступайте прочь.
Федор Иванович. Слушаю-с... (Идет и возвращается.) Я тронут... Будем рассуждать мирно. Видите ли... На этом свете я все испытал, даже уху из золотых рыбок два раза ел... Только вот еще на шарах не летал и ни разу еще у ученых профессоров жен не уводил.
Елена Андреевна. Ступайте...
Федор Иванович. Сейчас уйду... Все испытал... И столько у меня от этого наглости, что просто деваться некуда. То есть все это я к тому говорю, что если вам когда-нибудь понадобится друг или верный пес, то обратитесь ко мне... Я тронут...
Елена Андреевна. Никаких мне псов не надо... Ступайте.
Федор Иванович. Слушаю... (Растроганный.) Тем не менее все-таки я тронут... Конечно, тронут... Да... (Нерешительно уходит.)
Елена Андреевна (одна) . Голова болит... Каждую ночь я вижу нехорошие сны и предчувствую что-то ужасное... Какая, однако, мерзость! Молодежь родилась и воспиталась вместе, друг с другом на «ты», всегда целуются; жить бы им в мире и в согласии, но, кажется, скоро все съедят друг друга... Леса спасает Леший, а людей некому спасать. (Идет к левой двери, но, увидев идущих навстречу Желтухина и Юлю, уходит в среднюю.)

Соня. А ты, дядя Жорж, опять пил шампанское с Федей и катался на тройке. Подружились ясные соколы. Ну, тот уж отпетый и родился кутилой, а ты-то с чего? B твои годы это совсем не к лицу.
Войницкий. Годы тут ни при чем. Когда нет настоящей жизни, то живут миражами. Все-таки лучше, чем ничего.
Соня. Сено у нас не убрано; Герасим сегодня сказал, что оно сгниет от дождя, а ты занимаешься миражами. (Испуганно.) Дядя, у тебя на глазах слезы!
Войницкий. Какие слезы? Ничего нет... вздор... ты сейчас взглянула на меня, как покойная твоя мать. Милая моя... (Жадно целует руки и лицо.) Сестра моя... милая сестра моя... где она теперь? Если б она знала! Ах, если б она знала!
Соня. Что? Дядя, что знала?
Войницкий. Тяжело, нехорошо... Ничего...
Входит Хрущов.
После... Ничего... Я уйду... (Уходит.)

Федор Иванович. Мне как будто послышался голос Елены Андреевны.
Войницкий. Сейчас она была здесь.
Федор Иванович. Роскошная женщина! (Осматривает склянки на столе.) Что это? Мятные лепешки? (Ест.) Да-с, роскошная женщина... Профессор болен, что ли?
Войницкий. Болен.
Федор Иванович. Не понимаю такого существования. Говорят, что древние греки бросали слабых и хилых детей в пропасть с горы Монблана. Вот таких бы надо бросать!
Войницкий (раздраженно) . Не с Монблана, а с Тарпейской скалы. Какое грубое невежество!
Федор Иванович. Ну, со скалы так со скалы... черт ли в том? Что ты сегодня такой печальный? Профессора жаль, что ли?
Войницкий. Оставь меня.
Пауза
Федор Иванович. А то, может быть, в профессоршу влюблен? А? Что ж! Это можно... вздыхай... только послушай: если в сплетнях, вот что по уезду ходят, есть хоть одна сотая доля правды и если я узнаю, то не проси милости, сброшу тебя с Тарпейской скалы...
Войницкий. Она мой друг.
Федор Иванович. Уже?
Войницкий. Что значит это «уже»?
Федор Иванович. Женщина может быть другом мужчины только под таким условием: сначала приятель, потом любовница, а затем уж друг.
Войницкий. Пошляческая философия.
Федор Иванович. По этому случаю надо выпить. Пойдем, у меня, кажется, еще шартрёз остался. Выпьем. А как рассветет, ко мне поедем. Идёть? У меня есть приказчик Лука, который никогда не скажет «идет», а «идёть». Мошенник страшный... Так идёть? (Увидев входящую Соню.) Батюшки-светы, извините, я без галстуха! (Убегает.)

Те же и Хрущов.
Хрущов. Елена Андреевна, вас Александр Владимирович просит.
Елена Андреевна (вырывая от Войницкого руку) . Сию минуту! (Уходит.)
Хрущов (Войницкому) . У вас нет ничего святого! Вы и эта милая барыня, что сейчас вышла, вспомнили бы, что ее муж был когда-то мужем вашей родной сестры и что с вами под одной кровлей живет молодая девушка! О вашем романе говорит уже вся губерния. Какое бесстыдство! (Уходит к больному.)
Войницкий (один) . Ушла...
Пауза
Десять лет тому назад я встречал ее у покойной сестры. Тогда ей было семнадцать, а мне тридцать семь лет. Отчего я тогда не влюбился в нее и не сделал ей предложения? Ведь это было так возможно! И была бы теперь она моей женой... Да... теперь оба мы проснулись бы от грозы; она испугалась бы грома, а я держал бы ее в своих объятиях и шептал: «Не бойся, я здесь». О, чудные мысли, как хорошо, я даже смеюсь, но, боже мой, мысли путаются в голове... Зачем я стар? Зачем она меня не понимает? Ее риторика, ленивая мораль, вздорные, ленивые мысли о погибели мира – все это мне глубоко ненавистно...
Пауза
Зачем я дурно создан? Как я завидую этому шалому Федору или этому глупому Лешему! Они непосредственны, искренни, глупы... Они не знают этой проклятой, отравляющей иронии...
Входит Федор Иванович, окутанный в одеяло.

Елена Андреевна. Когда вы мне говорите о своей любви, я как-то тупею и не знаю, что говорить. Простите, я ничего не могу сказать вам. (Хочет идти.) Спокойной ночи!
Войницкий (загораживая ей дорогу) . И если б вы знали, как я страдаю от мысли, что рядом со мною в этом же доме гибнет другая жизнь – ваша! Чего вы ждете? Какая проклятая философия мешает вам? Поймите же, что высшая нравственность заключается не в том, что вы на свою молодость надели колодки и стараетесь заглушить в себе жажду жизни...
Елена Андреевна (пристально смотрит на него) . Жорж, вы пьяны!
Войницкий. Может быть, может быть...
Елена Андреевна. Федор Иванович у вас?
Войницкий. Он у меня ночует. Может быть, может быть. Все может быть!
Елена Андреевна. И сегодня кутили? К чему это?
Войницкий. Все-таки на жизнь похоже... Не мешайте мне Hйlйne!
Елена Андреевна. Раньше вы никогда не пили и никогда вы так много не говорили, как теперь. Идите спать! Мне с вами скучно. И скажите вашему другу Федору Иванычу, что если он не перестанет надоедать мне, то я приму меры. Идите!
Войницкий (припадая к ее руке) . Дорогая моя... Чудная!
Входит Хрущов.

Елена Андреевна и Войницкий.
Елена Андреевна. Я замучилась с ним. Едва на ногах стою.
Войницкий. Вы с ним, а я с самим собою. Вот уж третью ночь не сплю.
Елена Андреевна. Неблагополучно в этом доме. Ваша мать ненавидит все, кроме своих брошюр и профессора; профессор раздражен, мне не верит, вас боится; Соня злится на отца и не говорит со мною; вы ненавидите мужа и открыто презираете свою мать; я нудная, тоже раздражена и сегодня раз двадцать принималась плакать. Одним словом, война всех против всех. Спрашивается, какой смысл в этой войне, к чему она?
Войницкий. Оставим философию!
Елена Андреевна. Неблагополучно в этом доме. Вы, Жорж, образованны и умны и, кажется, должны понимать, что мир погибает не от разбойников и не от воров, а от скрытой ненависти, от вражды между хорошими людьми, от всех этих мелких дрязг, которых не видят люди, называющие наш дом гнездом интеллигенции. Помогите же мне мирить всех! Одна я не в силах.
Войницкий. Сначала помирите меня с самим собой! Дорогая моя... (Припадает к ее руке.)
Елена Андреевна. Оставьте! (Отнимает руку.) Уходите!
Войницкий. Сейчас пройдет дождь, и все в природе освежится и легко вздохнет. Одного только меня не освежит гроза. Днем и ночью, точно домовой, душит меня мысль, что жизнь моя потеряна безвозвратно. Прошлого нет, оно глупо израсходовано на пустяки, а настоящее ужасно по своей нелепости. Вот вам моя жизнь и любовь: куда мне их девать, что мне из них делать? Чувство мое гибнет даром, как луч солнца, попавший в яму, и сам я гибну...

Юля. Когда мы шли, тут кто-то смеялся...
Федор Иванович. Это бабы купаются... (Поднимает перчатку.) Чья-то перчатка... Сонина... Сегодня Соню точно муха укусила. B Лешего влюблена. Она в него по уши врезалась, а он, болван, не видит.
Юля. Я сейчас слышала чей-то голос.
Федор Иванович. Тут чудеса, тут леший бродит, русалка на ветвях сидит... Так-то, дядя! (Хлопает ее по плечу.)
Юля. Я не дядя.
Федор Иванович. Будем рассуждать мирно. Слушай, Юлечка. Я прошел сквозь огонь, воду и медные трубы... Мне уж тридцать пять лет, а у меня никакого звания, кроме как поручик сербской службы и унтер-офицер русского запаса. Болтаюсь между небом и землей... Нужно мне образ жизни переменить, и знаешь... понимаешь, у меня теперь в голове такая фантазия, что если я женюсь, то в моей жизни произойдет круговорот... Выходи за меня, а? Лучшей мне не надо...
Юля (смущенно) . Гм... Видишь ли... Сначала исправься, Феденька.
Федор Иванович. Да ну, не цыгань! Говори прямо!
Юля. Мне совестно... (Оглядывается.) Постой, как бы кто не вошел или не подслушал... Кажется, Вафля в окно смотрит.
Федор Иванович. Никого нет.
Юля (бросается ему на шею) . Феденька!
Соня хохочет; Орловский, Дядин и Хрущов хохочут, хлопают в ладоши и кричат: «Браво! Браво!»
Федор Иванович. Тьфу! Испугали! Откуда вы взялись?
Соня. Юлечка, поздравляю! И я тоже, и я тоже!
Смех, поцелуи, шум.
Дядин. Это восхитительно! Это восхитительно!

Хрущов. Как живете, Юлечка?
Юля. Так себе...
Пауза
Хрущов. Серебряковы у вас живут?
Юля. У нас.
Хрущов. Гм... А ваш Ленечка что делает?
Юля. Дома сидит... Всё с Сонечкой...
Хрущов. Еще бы!
Пауза
Ему бы жениться на ней.
Юля. Что ж? (Вздыхает.) Дай бог! Он человек образованный, благородный, она тоже из хорошего семейства... Я всегда ей желала...
Хрущов. Дура она...
Юля. Ну, не скажите.
Хрущов. И ваш Ленечка тоже умник... Вообще вся ваша публика как на подбор. Ума палата!
Юля. Вы, должно быть, сегодня не обедали.
Хрущов. Почему вы это думаете?
Юля. Сердиты вы уж очень.

Те же, Хрущов.
Хрущов. Какова погодка-то? За мной гнался дождь, и я едва ушел от него. Здравствуйте. (Здоровается.)
Серебряков. Извините, вас побеспокоили. Я этого вовсе не хотел.
Хрущов. Полноте, что за важность! Но что это вы вздумали, Александр Владимирович? Как вам не стыдно хворать? Э, нехорошо! Что с вами?
Серебряков. Отчего это доктора обыкновенно говорят с больными снисходительным тоном?
Хрущов (смеется) . А вы не будьте наблюдательны. (Нежно.) Пойдемте в постель. Здесь вам неудобно. B постели и теплей и покойней. Пойдемте... Там я вас выслушаю и... и все будет прекрасно.
Елена Андреевна. Слушайся, Саша, иди.
Хрущов. Если вам больно ходить, то мы снесем вас в кресле.
Серебряков. Ничего, я могу... я пойду... (Поднимается.) Только напрасно вас побеспокоили.
Хрущов и Соня ведут его под руки.
К тому же я не очень-то верю... в аптеку. Что вы меня ведете? Я и сам могу. (Уходит с Хрущовым и Соней.)

Хрущов и Соня.
Соня (бежит за ним) . Постойте... я все слышала... Говорите же... Говорите скорее, а то я не выдержу и сама начну говорить!
Хрущов. Софья Александровна, я сказал уже все, что мне нужно. Я умолял вашего отца пощадить лес, я был прав, а он оскорбил меня, назвал сумасшедшим... Я сумасшедший!
Соня. Довольно, довольно...
Хрущов. Да, не сумасшедшие те, которые под ученостью прячут свое жестокое, каменное сердце и свое бездушие выдают за глубокую мудрость! Не сумасшедшие те, которые выходят за стариков замуж только для того, чтобы у всех на глазах обманывать их, чтобы покупать себе модные, щегольские платья на деньги, вырученные от порубки лесов!
Соня. Слушайте меня, слушайте... (Сжимает ему руки.) Дайте мне сказать вам...
Хрущов. Перестанем. Кончим. Я для вас чужой, ваше мнение о себе я уже знаю, и делать мне тут больше нечего. Прощайте. Жалею, что после нашего короткого знакомства, которым я так дорожил, у меня останутся в памяти только подагра вашего отца и ваши рассуждения о моем демократизме... Но не я в этом виноват... Не я...
Соня плачет, закрывает лицо и быстро уходит в левую дверь.
Я имел неосторожность полюбить здесь, это послужит для меня уроком! Вон из этого погреба!
Идет к правой двери; из левой выходит Елена Андреевна.

Хрущов (загораживая Серебрякову дорогу) . B таком случае вот что, профессор... Погодите, через три месяца я получу деньги и куплю у вас сам.
Орловский. Извини, Миша, но это даже странно... Ну, ты, положим, идейный человек... покорнейше тебя благодарим за это, кланяемся тебе низко (кланяется) , но зачем же стулья ломать?
Хрущов (вспыхнув) . Всеобщий крестненький! Много добродушных людей на свете, и это всегда казалось мне подозрительным! Добродушны они все оттого, что равнодушны!
Орловский. Вот ты ссориться сюда приехал, душа моя... Нехорошо! Идея-то идеей, но надо, брат, иметь еще и эту штуку... (Показывает на сердце.) Без этой штуки, душа моя, всем твоим лесам и торфам цена грош медный... Не обижайся, но зеленый ты еще, ух, какой зеленый!
Серебряков (резко) . И в другой раз потрудитесь не входить без доклада, и прошу вас избавить меня от ваших психопатических выходок! Всем вам хотелось вывести меня из терпения, и это удалось вам... Извольте меня оставить! Все эти ваши леса, торфы я считаю бредом и психопатией – вот мое мнение! Пойдем, Иван Иванович! (Уходит.)
Орловский (идя за ним) . Это, Саша, уж слишком... Зачем так резко? (Уходит.)
Хрущов (один, после паузы) . Бред, психопатия... Значит, по мнению знаменитого ученого и профессора, я сумасшедший... Преклоняюсь перед авторитетом вашего превосходительства и поеду сейчас домой, обрею себе голову. Нет, сумасшедшая земля, которая еще держит вас!
Быстро идет к правой двери; из левой входит Соня, которая подслушивала у двери в продолжение всего 12-го явления.

Те же, Серебряков, Орловский и Марья Васильевна.
Орловский. Я и сам, душа моя, что-то не совсем здоров. Вот уж два дня голова болит и все тело ломит...
Серебряков. Где же остальные? Не люблю я этого дома. Какой-то лабиринт. Двадцать шесть громадных комнат, разбредутся все, и никого никогда не найдешь. (Звонит.) Пригласите сюда Егора Петровича и Елену Андреевну!
Желтухин. Юля, тебе нечего делать, поди поищи Егора Петровича и Елену Андреевну.
Юля уходит.
Серебряков. С нездоровьем еще можно мириться, куда ни шло, но чего я не могу переваривать, так это своего теперешнего настроения. У меня такое чувство, как будто я уже умер или с земли свалился на какую-то чужую планету.
Орловский. Оно с какой точки взглянуть...
Марья Васильевна (читая) . Дайте мне карандаша... Опять противоречие! Надо отметить.
Орловский. Извольте, ваше превосходительство! (Подает карандаш и целует руку.)
Входит Войницкий.

Федор Иванович (перебивая) . За твое здоровье, Леший!
Войницкий. Все это прекрасно, но если бы взглянули на дело не с фельетонной точки зрения, а с научной, то...
Соня. Дядя Жорж, у тебя язык покрыт ржавчиной. Замолчи!
Хрущов. B самом деле, Егор Петрович, не будем говорить об этом. Прошу вас.
Войницкий. Как угодно.
Марья Васильевна. Ах!
Соня. Бабушка, что с вами?
Марья Васильевна (Серебрякову) . Забыла я сказать вам, Александр... потеряла память... сегодня получила я письмо из Харькова от Павла Алексеевича... Вам кланяется...
Серебряков. Благодарю, очень рад.
Марья Васильевна. Прислал свою новую брошюру и просил показать вам.
Серебряков. Интересно?
Марья Васильевна. Интересно, но как-то странно. Опровергает то, что семь лет тому назад сам же защищал. Это очень, очень типично для нашего времени. Никогда с такою легкостью не изменяли своим убеждениям, как теперь. Это ужасно!
Войницкий. Ничего нет ужасного. Кушайте, maman, карасей.
Марья Васильевна. Но я хочу говорить!
Войницкий. Но мы уже пятьдесят лет говорим о направлениях и лагерях, пора бы уж и кончить.
Марья Васильевна. Тебе почему-то неприятно слушать, когда я говорю. Прости, Жорж, но в последний год ты так изменился, что я тебя совершенно не узнаю. Ты был человеком определенных убеждений, светлою личностью...

Федор Иванович. От меня не уйдешь, нет! Я с нею не сказал еще трех фраз, а она уж в моей власти... Да... я ей только сказал: «Сударыня, всякий раз, когда вы взглянете на какое-нибудь окно, вы должны вспомнить обо мне. Я хочу этого». Значит, вспоминает она обо мне тысячу раз в день. Мало того, я каждый день бомбардирую ее письмами.
Елена Андреевна. Письма – это ненадежный прием. Она получает их, но может не читать.
Федор Иванович. Вы думаете? Гм... Живу я на этом свете тридцать пять лет, а что-то не встречал таких феноменальных женщин, у которых хватало бы мужества не распечатать письмо.
Орловский (любуясь им) . Каков? Сыночек мой, красавец! Ведь и я таким был. Точь-в-точь таким! Только вот на войне не был, а водку пил и деньги мотал – страшное дело!
Федор Иванович. Люблю я ее, Миша, серьезно, аспидски... Пожелай только она, и я отдал бы ей все... Увез бы ее к себе на Кавказ, на горы, жили бы мы припеваючи... Я, Елена Андреевна, сторожил бы ее, как верный пес, и была бы она для меня, как вот поет наш предводитель: «И будешь ты царицей мира, подруга верная моя». Эх, не знает она своего счастья!
Хрущов. Кто же эта счастливица?
Федор Иванович. Много будешь знать, скоро состаришься... Но довольно об этом. Теперь начнем из другой оперы. Помню, лет десять назад – Леня тогда еще гимназистом был – праздновали мы вот так же день его рождения. Ехал я отсюда домой верхом, и на правой руке сидела у меня Соня, а на левой – Юлька, и обе за мою бороду держались. Господа, выпьем за здоровье друзей юности моей, Сони и Юли!
Дядин (хохочет) . Это восхитительно! Это восхитительно!

Хрущов. Я не могу идти пешком, дай мне лошадь.
Соня (узнав Хрущова, радостно вскрикивает) . Михаил Львович! (Идет к нему.) Михаил Львович! (Орловскому.) Уйдите, крестненький, мне поговорить с ним нужно. (Хрущову.) Михаил Львович, вы сказали, что полюбите другую... (Орловскому.) Уйдите, крестненький... (Хрущову.) Я теперь другая... Я хочу одну только правду... Ничего, ничего, кроме правды! Я люблю, люблю вас... люблю...
Орловский. Вот так история с географией. (Хохочет.)
Дядин. Это восхитительно!
Соня (Орловскому) . Уйдите, крестненький. (Хрущову.) Да, да, одной только правды и больше ничего... Говорите же, говорите... Я все сказала...
Хрущов (обнимая ее) . Голубка моя!
Соня. Не уходите, крестненький... Когда ты объяснялся мне, я всякий раз задыхалась от радости, но я была скована предрассудками; отвечать тебе правду мне мешало то же самое, что теперь мешает моему отцу улыбаться Елене. Теперь я свободна...

Орловский (Соне) . Что же ты?
Соня. Не могу я идти, крестненький... Сил нет! Я в отчаянии, крестненький... я в отчаянии! Мне невыносимо тяжело!
Орловский (встревоженно) . Что такое? Душа моя, красавица...
Соня. Останемся... Побудем здесь немного.
Орловский. То увезите, то останемся... Тебя не поймешь...
Соня. Здесь я потеряла сегодня свое счастье... Не могу... Ах, крестненький, зачем я еще не умерла! (Обнимает его.) Ах, если б вы знали, если б вы знали!
Орловский. Тебе водицы... Пойдем сядем... иди...
Дядин. Что такое? Софья Александровна, матушка... я не могу, я весь дрожу... (Слезливо.) Не могу я видеть этого... Деточка моя...
Соня. Илья Ильич, родной мой, свезите меня на пожар! Умоляю вас!
Орловский. Зачем тебе на пожар? Что ты там будешь делать?
Соня. Умоляю вас, свезите, а то я сама пойду. Я в отчаянии... Крестненький, мне тяжело, невыносимо тяжело. Свезите меня на пожар.
Быстро входит Хрущов.

Орловский (прислушивается) . Позвольте, господа... Тише... Кажется, где-то в набат бьют...
Федор Иванович (увидел зарево) . Ой-ой-ой! Поглядите на небо! Какое зарево!
Орловский. Батюшки, а мы сидим тут и не видим!
Дядин. Ловко.
Федор Иванович. Те-те-те! Вот так иллюминация! Это около Алексеевского.
Хрущов. Нет, Алексеевское будет правее... Скорее это в Ново-Петровском.
Юля. Как страшно! Боюсь я пожаров!
Хрущов. Конечно, в Ново-Петровском.
Дядин (кричит) . Семен, сбегай на плотину, погляди оттуда, что горит. Может, видно!
Семен (кричит) . Это Телибеевский лес горит.
Дядин. Что?
Семен. Телибеевский лес!
Дядин. Лес...
Продолжительная пауза.
Хрущов. Мне надо идти туда... на пожар. Прощайте... Извините, я был резок – это оттого, что никогда я себя не чувствовал в таком угнетенном состоянии, как сегодня... У меня тяжко на душе... Но все это не беда... Надо быть человеком и твердо стоять на ногах. Я не застрелюсь и не брошусь под колеса мельницы... Пусть я не герой, но я сделаюсь им! Я отращу себе крылья орла, и не испугают меня ни это зарево, ни сам черт! Пусть горят леса – я посею новые! Пусть меня не любят, я полюблю другую! (Быстро уходит.)

Желтухин. Вообще, Миша, прекратим этот разговор.
Хрущов. Я сейчас кончу и уйду. Да, я мелок, но и вы, профессор, не орел! Мелок Жорж, который ничего не нашел умнее сделать, как только пустить себе пулю в лоб. Все мелки! Что же касается женщин...
Елена Андреевна (перебивая) . Что же касается женщин, то и они не крупнее. (Идет к столу.) Елена Андреевна ушла от своего мужа, и, вы думаете, она сделает что-нибудь путное из своей свободы? Не беспокойтесь... Она вернется... (Садится за стол.) Вот уж и вернулась...
Общее замешательство.
Дядин (хохочет) . Это восхитительно! Господа, не велите казнить, велите слово вымолвить! Ваше превосходительство, это я похитил у вас супругу, как некогда некий Парис прекрасную Елену! Я! Хотя рябые Парисы и не бывают, но, друг Горацио, на свете есть много такого, что не снилось нашим мудрецам!
Хрущов. Ничего не понимаю... Это вы, Елена Андреевна?
Елена Андреевна. Эти две недели я прожила у Ильи Ильича... Что вы на меня так смотрите? Ну, здравствуйте... Я сидела у окна и все слышала. (Обнимает Соню.) Давайте мириться. Здравствуй, милая девочка... Мир и согласие!
Дядин (потирая руки) . Это восхитительно!
Елена Андреевна (Хрущову) . Михаил Львович. (Дает руку.) Кто старое помянет, тому глаз вон. Здравствуйте, Федор Иваныч... Юлечка...