Семья Опперман

несправедливость предпочтительнее беспорядка.

Он чувствовал себя немцем в гораздо более глубоком значении этого слова, чем многие его товарищи. Он полон немецкой музыки, немецких слов, немецких мыслей, немецких пейзажей. Никогда за семнадцать лет своей жизни он иного не видел, не слышал, не воспринимал. И вдруг оказывается, что он не смеет так чувствовать, что он уже по рождению своему чужак. Почему? Отчего? Если не он, то кто же тогда истинный немец?

Всякая политика – свинарник. И если обстоятельства не требуют особых мер, то ее просто следует игнорировать.

Всякое опасное политическое движение развивается на глазах у всех годами, а бывает, что и десятилетиями, и никогда никто вовремя не делал необходимых выводов.

Трудно отличить существенное от несущественного, когда дело касается собственной жизни.

помолчать – это во всех случаях самое умное

Одним словом, верно, как смерть, душа и воскресение <...>
А что значит: «верно, как душа и воскресение»? –спросил Мюльгейм. – На сто процентов верно или, наоборот, на сто процентов неверно?
– Я хотел сказать: верно, и больше ничего

Пусть бы этот малый был карьеристом. Ужаснее всего, что он искренен, что верит в тот вздор, который болтает. Из чувства собственно неполноценности он заковал себя в броню грошового национализма, сквозь которую не проникает ни один луч разума.

— Ты всадил Карперу нож в живот, ты убил Бертольда, так вот знай же теперь, каково тому, кого убивают. — Он говорил тихо, прерывисто, ожесточенно. И все глубже и глубже вдавливал лицо Вернера в землю. — Теперь тебе конец, — приговаривал он. — Они скажут, что ты издох за твое национальное дело. На меня никто не подумает. Они скажут, что тебя прикончили коммунисты. Может быть, это будет тебе утешением. Но смерть есть смерть, и никакие речи Фогельзанга тебе не помогут.