Vingt ans après

— Значит, Мазарини по-прежнему Мазарини?
— Больше чем когда-либо, мой милый; говорят, он муж королевы.
— Муж!
— Если он не муж ее, то уж наверное любовник.
— Устоять против Бекингэма и сдаться Мазарини!
— Таковы женщины! — философски заметил д’Артаньян.
— Женщины — пусть их; но королевы!..
— Ах, бог ты мой, в этом отношении королевы — женщины вдвойне.

Слышен ветра шепот,

Слышен свист порой,

Это Фронды ропот:

«Мазарини долой

— А если владелец окажется пуританином? — спросил Арамис.

— Тем лучше, черт возьми! — ответил д'Артаньян. — Если он пуританин, мы сообщим ему, что короля взяли в плен, и он в честь этого события накормит нас белыми курами.

— А если он окажется роялистом? — заметил Портос.

— В таком случае мы с самым траурным видом ощиплем у него черных кур.

— Счастливый вы человек, д'Артаньян, — сказал Атос, невольно улыбаясь находчивости неунывающего гасконца, — в любом положении способны балагурить.

— Что с вами, милейший Мустон? — спросил д'Артаньян. — Вы больны?

— Нет, сударь, я очень голоден, — ответил Мушкетон.

Раз уж вы непременно этого хотите, ляжем костьми в этой гнусной стране, где вечно холодно, где туман считается хорошей погодой, дождь — туманом, а поток — дождем, где солнце похоже на луну, а луна на сыр. Впрочем, если уж надо умереть, то не все ли равно где: здесь или в другом месте?

Жизнь — самое ценное сокровище, а наша жизнь, надо сказать правду, висит сейчас на волоске.

— Мазарини живет получше, — сказал Арамис.

— Мазарини почти король, — возразил Атос, — а королева Генриетта уже почти не королева.

— Мой милый Гримо, — сказал герцог, — нужно отдать тебе должное: ты говоришь не часто, но уж если заговоришь, то слова твои — чистое золото.

— Ах, зачем здесь пет Гримо, молчаливого Гримо! — говорил д'Артаньян.

— Я бы многое понял из его молчания. Гримо молчал так красноречиво!

— О чем вы думаете, д'Артаньян, и чему улыбаетесь?

— Я думаю, — сказал д'Артаньян, — что, когда выбыли мушкетером, вы всегда смахивали на аббата, а теперь, став аббатом, вы сильно смахиваете на мушкетера.

— Да, — продолжал д'Артаньян, — в прежнее время я был моложе вас на два или три года, а мне, если не ошибаюсь, уже стукнуло сорок.

— В самом деле? — сказал Арамис. — Значит, я ошибаюсь, потому что вы всегда были отличным математиком. Так по вашему счету выходит, что мне уже сорок три года? Черт возьми! Не проговоритесь об этом в отеле Рамбулье: это может мне повредить.

— А кто вам это сказал? — спросила Анна с плохо скрытым неудовольствием.

— Кто? Я знаю, что не надо никогда называть тех, кто отвечает на мои расспросы, — ответил ребенок, — не то мне никто больше ничего не скажет.

Брусель был плебей, и, защищая его, народ инстинктивно чувствовал, что защищает себя.

Портос сказал - я бы задушил Мордаунта, а затем схватил бы его за ноги и отдубасил им всех этих дрянных мушкетеришек, представляющих скверную пародию на наших французских мушкетеров.

Вы очень мо­лоды, гос­по­дин Мор­да­унт, – ска­зал он, – для труд­ной ро­ли пос­ла, ко­торая не уда­ет­ся иног­да и са­мым ста­рым дип­ло­матам.

– Мон­сень­ор, мне двад­цать три го­да, но ва­ше пре­ос­вя­щенс­тво оши­ба­ет­ся, счи­тая ме­ня мо­лодым. Я стар­ше вас, хо­тя мне и не­дос­та­ет ва­шей муд­рости.

– Что это зна­чит, су­дарь? – спро­сил Ма­зари­ни. – Я вас не по­нимаю.

– Я го­ворю, мон­сень­ор, что год стра­даний дол­жен счи­тать­ся за два, а я стра­даю уже двад­цать лет.

Мушкетон был на седьмом небе и охотно обнял бы д’Артаньяна, если бы только посмел. Пока же он дал себе слово умереть за него при первом подходящем случае.

За отсутствием другой славы Портос, очевидно, метил в маркизы Карабасы.

Не то чтобы д’Артаньян не умел пользоваться обстоятельствами, но сами обстоятельства сложились не в пользу д’Артаньяна.

Монсеньор, я так долго сидел взаперти, что теперь хочу примкнуть только к одной партии, к партии свежего воздуха.