Śalimar klaun

Мы сами себя не знаем. Не знаем, зачем и почему поступаем так, а не эдак, не ведаем, почему любим или ненавидим или бросаем камень в стекло.

Он испытывал радость, видя, что что она здесь, рядом, и будет здесь, когда он освободится от своей клятвы, чтобы убить ее, беспомощную; такую же беспомощную, какой стала его жизнь, разрушенная по ее вине; такую же беспомощную и беззащитную, каким когда-то было его сердце; такую же беспомощную, беззащитную и хрупкую, каким было его разбившееся вдребезги доверие к людям.

Житье на чужбине до конца своих дней немногим лучше смерти. Это почти то же самое, что быть замурованной заживо - гроб, только большой.

Оберегая любовь детей, человек защищает то лучшее, что есть в нем самом.

"Отсечение головы правителя - мера крайняя, чрезвычайная, к ней прибегать не рекомендуется. Это создает опасный прецедент".

"...к полудню солнце неизменно сжигало облака без остатка, и с неба, обманчиво голубого, как делавшие мир чистым и светлым стены детской, снова нагло скалилось светило - будто человек, позволивший себе слишком громко расхохотаться в ресторане".

— У каждого человека на земле две родины, — сказал когда-то Максу известный французский режиссер. — Одна — там, где он родился, другая — Париж.

— Пачхигам, — произнесла она так, будто это слово имело магическую силу, будто один его звук мог отвалить камень, закрывающий вход в полную сокровищ пещеру, где ее мать сияла и переливалась, как похищенный золотой слиток

Отец утверждал, будто объяснение тому, что мы неспособны понять самостоятельно, нам может дать мир природы, скажем холодный солнечный блик на мерзлой сосне, музыка воды, всплеск весла на озере, полет птицы, величие горных ликов, тишь безмолвия. Нам подарена жизнь, и нам надлежит принять как данность ее непостижимость и радоваться тому, что доступно зрению, памяти и уму.

Возможно, отец был прав: он любил говорить, что на самом деле трагедия человеческой жизни заключается в неспособности до конца осознать собственное бытие; оно утекает меж пальцев, и с возрастом это осознание дается все труднее.

Когда он был маленький, отец мог отыскать птичку в любой части его тела. Стоило Абдулле поцеловать щечку Номана, живот или коленку, и мальчик слышал, как в том самом месте, которого коснулись морщинистые губы отца, начинала щебетать птичка

То, что произошло в Пачхигаме, мы не будем, не должны описывать здесь во всех подробностях: жестокость есть жестокость, беспредел он и есть беспредел. Есть вещи, которые нельзя рассматривать в упор невооруженным глазом, как нельзя смотреть на яркое солнце — ослепнешь.

Говорите, что сейчас не то время, чтобы думать об искусстве? Что, собственно, вы имеете в виду? И когда, если не теперь?