Оохохонюшки....Ну что это такое, в самом деле... Ну как это, ну куда, ну зачем...Эх
Оочень не очень, в общем. Начиная с затертого, киношного, слащавого сюжета, по ходу которого перед нами выстраивается галерея таких же киношных и слащавых персонажей, которые все срочно нуждаются в какой-то помощи от неумехи главного героя. Методы помощи весьма странные. Устроить вечеринку с пивом, чтоб заманить прихожан в церковь? Подарить школьнице пустую обувную коробку (почему девочка из небедной семьи не могла себе купить нормальные кроссовки для бега, почему она должна бегать либо в неудобных кедах, либо босиком)? Купить многодетной маме мороженое (вот честно, фиг бы я стала есть мороженое, которое мне предлагает странный незнакомый парень, нас вроде как с детства учат, что этого делать не надо)? От слова "послание" меня начало подташнивать к концу. Блин, люди придумали речь, пользуйтесь словами! Но нет, тут только СИМВОЛЫ по всему тексту, раздражающие, банальные, но вроде как что-то они должны давать ПОНЯТЬ людям. Да тьфу.
Конечно, можно сказать, что финал многое объясняет - мол, эта история с жизнью имеет мало общего, это такая легенда, притча, еще одно ПОСЛАНИЕ, мать его. Что-то мы тут должны увидеть, вдохновиться и пойти наворотить в жизни что-нибудь эдакое, грандиозное, чтоб каак почувствовать себя живыми. Только вот финал этот на редкость скучен и вторичен - да, он по-своему логичен для этой истории, но нисколько не оправдывает ее существование в целом. Я могу вспомнить одну книгу, где точно такая же завязка и развязка - "Мир Софии" Юстейна Гордера, написанная в 1991 году (и там это, конечно, более оправдано, потому что это своеобразный учебник по философии), но уверена, что таких книг еще очень много (в рецензиях упоминают Пелевина), да блин, постмодернисты только этим и занимались задолго до Зусака.
Насчет языка - нереальное количество каких-то нелепых, громоздких, странных метафор (при этом есть и удачные), автор громоздит их одна на другую с такой детской увлеченностью, как будто только что узнал, что такое троп и кто-то не очень умный ему сказал, мол, чем их больше, тем текст художественней. Я, когда читала "Книжного вора", как-то не обратила на это внимания, меня тронула история, хотя многие отмечали своебразный язык, но там, действительно, можно объяснить его тем, что автор перед нами воспроизводит сознание ребенка, здесь же... это мрак.
Я не могу, ибо трусость сбивает с ног и топчет душу, которая безуспешно пытается подняться с колен, но падает обратно в полном бессилии. Пошатывается – и валится на землю с глухим, окончательным звуком. И смотрит вверх, на звезды.
(...)Войдя внутрь, я их слышу.
Он будит ее – беспардонно.
А потом мучает.
Влезает ей в душу – и бросает на произвол судьбы.
Швыряет на кровать, овладевает ее телом и вспарывает живот. Пружины матраса скрипят с отчаянным подвыванием. Они обречены делать то, чего не хотят: вверх – вниз, вверх – вниз. Жаловаться, просить о пощаде – бессмысленно. До прихожей, где я стою, доползает тихий плач. Припадая к полу, кривенько, бочком он вытаскивается из-за приоткрытой двери и тычется мне в ноги.
Вот тут - важный и страшный в сюжетном плане момент, нам должно быть жутко и жалко, и мы, как читатели, должны хотеть, чтобы главный герой сделал что-то. Но этот пассаж про трусость и душу, а потом про плач, который откуда-то "вытаскивается", вызывает только смех и недоумение. Метафоры должны работать на атмосферу, а они ее напрочь разрушают. Ну и никто никому не вспарывает живот, я не знаю, зачем это написано, видимо, такая метафора изнасилования, но несколько дезинформирующая. К тому же у нас тут уже есть метафора изнасилования - страдающие пружины. Мало что ли?
Солнышко пригревает, но кожа отчаянно пытается оторваться от плоти.
Кошмар какой, в авторе умер мясник. А ведь герой просто дрожит от волнения в этот момент.
Слова падают мне на ноги и соскальзывают в траву.
Оставляя на ногах, надо думать, дорожки слизи. Вот много у автора по тексту романа таких метафор, когда слова или чувства какие выплескиваются, выливаются, выпадают, и вечно падают в окружающее пространство, а кто убирать будет! Еще поскользнешься ненароком на чужих словах, которые у кого-то выпали.
Принято твердое решение - все, хватит увиливать, надо браться за дело. Сорвать с лица и выкинуть дурацкое, вечно жалующееся и бормочущее оправдания ротовое отверстие.
Опять расчлененка пошла, и опять мусорим где попало, теперь еще случайному прохожему не провалиться бы дурацкое ротовое отверстие, которое кто-то решительно выкинул.
Я сажусь на корточки и кладу руку на плечо Швейцару (наверное, у собаки плеч как таковых нет, но на что-то же я руку положил).
Похвальная рефлексия, только вот ранее герой целует того же Швейцара "в щеку" и даже не задумывается: "Ну что-то же я поцеловал?".
Человек подходит ко мне поближе. Солнце опускается на четвереньки у него за спиной.
Это не описание оргии, Солнце - в смысле светило. Но все равно непонятно и как-то опасно.
Тут подходит Луа, расталкивает повисшие между нами слова и пихает их в мою сторону.
Я отпихиваю обратно, так и и пихаемся, пока солнце с четверенек не встанет. Нет, серьезно, зачем это здесь, что это значит? Следующая реплика принадлежит совсем не тому, к кому слова пихают, хотя казалось бы.
Удивленное выражение сваливается с лица мамы, хотя она и пытается его удержать. Но оно все равно падает. Мама подхватывает его и начинает мять в руках.
Ну хоть подхватила. Опять же, что это значит - у мамы удивленное выражение лица или... рук? Или она уже не выглядит удивленной, ведь выражение свалилось, тогда зачем она его удерживала?
- Ч-черт, извините, - бормочу я, выпячиваясь из комнаты.
Тут я уже в голос взоржала. Ну, видимо, конкретно это - косяк переводчика, не знающего слова "пятясь".
Из меня выползает некое предчувствие, а за ним волочится и твердое знание...
Ффу, парень, ты бы того, принял что ли советское трехкопеечное(...), если так донимают.
И если кто-то из тех, кто поставил положительную оценку этой книге, мне скажет что-то вроде:
Не обижайтесь, но это похоже на подборки перлов из сочинений школьников, с такими еще Задорнов выступал.
А еще, кстати, манера повествования мне поначалу показалась похожей на Сэлинджера в "Над пропастью во ржи" - герой похожим образом себя описывает, называет себя трусом. И это довольно иронично для такой книги, ведь Холден Колфилд терпеть не мог все киношное.