Сны богов и монстров

Должно быть, выражение его лица изменилось, поскольку улыбка Кэроу погасла. Она твёрдо встретила его взгляд. У Мадригал глаза были тёплого карего цвета. Лето и пашня. У Кэроу — чёрные. Тёмные, как небо, и яркие, как звёзды. И когда она вот так пронзительно смотрела на него, радужка почти исчезала, и зрачок заполнял всё пространство. Ночной взгляд. Взгляд, лишающий силы.

Желание переполняло его; в груди болело, будто сердце проткнули гвоздём. Ничего в мире он не жаждал так сильно, как начать всё сначала.
Любить.

Обретение надежды было подобно верёвке в её руках, когда он завис над пропастью и уже не надеется. От неё зависело, жить ему или умереть.

Она сделала небольшой шаг вперёд. Достаточно близко. Ещё шаг. Акива смотрел, и в нём поднимала голову любовь и тяга к жизни. Его комната, и они здесь вдвоём. Можно поговорить, освободившись из-под гнёта внимательных глаз. То, что она пришла, означало так много. И пламя взгляда, которым они обменялись в пещере. Он не мог не надеяться, что это означает... всё.

Из всех мест, где ей доводилось обитать за обе свои жизни, только это место она могла назвать домом по праву. Здесь она была не беглянкой, не чужачкой, а родной дочерью, и её кровь крепко срослась с этими скалами, а крылья — с этим небом.

Кэроу всё ещё любит Акиву? Настоящий Тьяго испытал бы ярость и отвращение. У фальшивого же оказалось разбито сердце.

Вдвоём.
Сердце Кэроу билось всё сильнее. Если бы у неё оставалась хоть тень сомнения, этот момент истины уничтожил бы её полностью. Её сердце было половинкой другого "вдвоём": грёза, начавшаяся в другом теле, — и вопреки той лжи, которую она твердила самой себе месяцами, в этом теле ничего не изменилось.

Она уже делала это прежде: сжимала и спрессовывала время, нарезала секунды ломтиками и глотала. Глотала, как запекшийся красный сок, который не мог быть кровью. Ведь не мог?!

Небо сменило цвет: кроваво-красное, светлое, снова израненное. Буреловы кружились.
Что за сила изранила небо?

Восход. Сочные, насыщенные цвета: сиюящие облака, сверкающее золотом море; лучи, уходящие в горизонт, такие яркие, что больно смотреть. Острова — размытые силуэты дремлющих чудовищ; небо... а вот небо было неправильным.
Если бы небо имело плоть, можно было бы сказать, что оно покрыто синяками. Этот рассвет, как и предыдущие, снова принёс перемены; просыпающееся с наступлением дня небо бледнело: фиолетовый, какой-то грязно-лиловый, лазурный... И расцветшие на живой ткани неба кровоподтёки.