Człowiek z wyspy Lewis

Снаружи прохладно, идет дождь. Мне раньше нравился дождь. <...> Только я и дождь в лицо. Это была свобода. Я мог не притворяться.

Как-то глупо сдаваться собственному страху.

Вряд ли существует лучшее напоминание о собственной смертности, чем возможность посмотреть на другого человека, распростертого на столе в морге.

Все, что сегодня в моде, при взгляде в прошлое кажется смешным.

Мне казалось, что живые могут причинить мне куда больше вреда, чем мертвые.

У нас, казалось, не было никаких прав, даже прав человека. Мы стали движимым имуществом. Просто дети, у которых нет ни дома, ни родителей. Можно подумать, что мы уже привыкли к такому положению вещей; но привыкнуть к этому невозможно. Достаточно посмотреть вокруг, и жизнь сразу напомнит тебе, что ты не такой, как все.

Я верю, что Бог Ветхого Завета и Бог Нового — это разные боги. Как примирить жестокость одного и проповеди другого о любви и мире? Надо выбирать то, что тебе подходит, и игнорировать то, что не нравится. Вот и все. Вот почему в христианстве так много течений. Католики, мормоны, баптисты, евангелисты, свидетели Иеговы…

...даже если думаешь, что знаешь кого-то, все равно со стороны не скажешь, через что он прошел.

Стоит сдаться хоть на секунду, и тебя затянет во тьму.

Если плакать в дождь, никто ничего не заметит.

...гнев ослепляет, гасит воображение. Не думаешь ни о возможностях, ни о последствиях. Сосредотачиваешься на чем-то одном, а все остальное перестает существовать.

...Бог создает работу для ленивых рук.

Но первое, что должна сделать девушка с Эрискея, чтобы стать кем-то еще, — это уехать с Эрискея.

Есть в мостах что-то такое — с них все время кто-нибудь прыгает и разбивается. Не знаю, что творится у людей в голове.

Чтобы исполнить мечту, он пошел на муки.

После того, как мы ощутим присутствие смерти, непременно наступает момент внутренней тишины. Мы заново осознаем то, что сами смертны.

Он закрыл глаза и вспомнил, как это было. Они оба поступили в университет и некоторое время жили в Глазго вместе. Он обращался с Маршели ужасно; не мог справиться со своей болью и вымещал все на ней. Как часто мы делаем больнее всего самым близким людям, подумал Фин.

— Дональд, ты когда-нибудь терял ребенка?
— Никогда.
— Это ужасное чувство. В твоей жизни не остается смысла. Хочется лечь и умереть, — он взглянул в лицо священнику. — И не надо говорить мне о Боге и высшей цели. Я буду зол на него еще больше, чем сейчас.

Как часто мы делаем больнее всего самым близким людям, подумал Фин.

Он знал это чувство: правда так близко, что протяни руку — и коснешься.